Творчество прозрений и творчество развлечения
В средневековой Ирландии были две группы поэтов: барды и филиды. Между ними ощущалась существенная разница. Согласно древнему ирландскому закону барды имели более низкий статус и не могли сочинять определённые тексты (предания о старине, мифы, поэтические пророчества).
Ирландские барды были знакомы с историей и традицией кланов и страны. Они были чем-то вроде поэтических должностных лиц при дворе короля, и потому являлись летописцами и сатириками. От них требовалось восхвалять своих хозяев, и критиковать их соперников. Фи́лид (fili; от *welet-, *wel «видеть», то есть «провидец») — так же разбирался в истории, традициях и законах. При этом его поэзия несла не просто практически-повествовательную функцию. Она считалась способной проницать суть и потому совершать предсказания. Неслучайно это слово — «филид» – входит в круг древних индоевропейских понятий означающих связь с иным миром.
И здесь древние ирландцы дают удивительное разграничение, всегда существовавшее в поэзии. Они указывают на то, что бо́льшая часть людей пишущих – простые повествователи, верх умения которых — зафиксировать (или изобрести) ситуацию. Но там, где нужно прозреть основы бытия, истолковать священное, услышать небо — там нужен поэт настоящий, великий, которых всегда бывает несколько десятков на столетье, — и он вправду может быть тем пророком, через кого к народам обратится Бог.
Интересен и тот многозначительный факт, что в древней Ирландии и барды, и филиды проходили многолетнее обучение. Так, филиды овладевали поэтическим искусством 12 лет под руководством опытнейших наставников — в знак того, что даже великий дар предполагает работу над ним.
Литературовед Ольга Седакова, которая очень много общается с западноевропейской интеллигенцией, замечала, что на вопрос «Каких поэтов они читают?» люди отвечали «Томаса Элиота, Мандельштама, Шекспира и тому подобных». «А из современных, после Элиота?» — допытывалась Седакова, и ей говорили в ответ, что всё это современное слишком субъективно.
Культуролог Ольга Данченкова говорит, что: «Субъективизм — это когда человек не берёт в расчёт, что помимо твоего сознания существует объективная истина». То есть, когда пишущий человек живёт не Богом, не Его красотой, а собой, он оказывается страшно ограниченным и не может породить из себя ту красоту, которой без Бога в себе не содержит. Потому он бунтует против прекрасного и высокого, и его строки, по выражению античного классика, «Не проживут и трёх дней», как и всё на земле, что не открылось небу и не коснулось сути…
— Что нужнее всего писателю?
— Воображение! — начиная где-то с эпохи Просвещения отвечает на это современная культура Запада.
Но вот Рабиндранат Тагор пишет: «Прекрасное — отнюдь не плод необузданной игры фантазии».
И далее он говорит совершенно неизвестную Западу вещь: основой прекрасного является аскетическое воздержание.
Как православно звучит эта мысль! Ведь действительно, «Слова — это детки души» (Климент Александрийский), и только от чистоты души и зависит чистота слов писателя и поэта.
Современный западный человек воспринимает литературу как повод для развлечения или как игру аспирантов-филологов, присущую их интеллектуальному кругу и никому кроме них не интересную
Библия открывала совсем иное восприятие литературы — как пророческого или назидательного труда. И труд этот существует, чтобы возводить читателей и слушателей на высоту понимания, открывать им глубину жизни и вкладывать в них более глубокие смыслы, чем были свойственны им до соприкосновения с произведением. Именно такой была литература Древнего Востока: и шумерская, и вавилонская, и древнеегипетская. Такой же была и литературная традиция древних иудеев, сложившаяся в Ветхий Завет.
Принято считать (и не без оснований), что западный человек читает книги для развлечения, а восточный — чтобы найти и удержать истину в сердце. Впрочем, и на Западе, конечно, есть читатели истины. Ведь невозможно поверить, чтобы Габриель Марсель, Симона Вейль или Шарль Пеги читали просто для развлечения, так называемое «изящное чтение».
Когда смотришь американские фильмы о писателях, удивляешься, до какой степени писатель в западном мире ощущается (и сам себя ощущает) как ремесленник, представитель одной из множества профессий, не самой, кстати, высокой и важной. Ещё Джон Стейнбек замечал, что успех писателя в США измеряется количеством проданных книг и гонорарами, а не вкладом в сокровищницу всечеловеческой красоты.
Это ремесленническое отношение к писательству может преодолеваться на уровне отдельных авторов (того же Сэлинджера), но в целом оно остаётся, и сам писатель, как правило, не ждёт от себя большего. Общество Америки, как писал Г.Кружков, ждёт от писателя выражения социальных, психологических, политических и даже физиологических процессов.
Это понимание отличается от интуиции Востока, где писатель всегда обладает пророческим достоинством, где он и мыслится прежде всего как пророк, а потом уже как автор текста. Ведь, по сути, он и является для мира пророком, возвещающим волю и красоту Господню.
Такое восприятие литературы как «изящного чтения», чтения для развлечения, современно секулярной культуре Запада, когда священное стало мыслиться отдельно от повседневного. Что-то подобное мы находим уже в культуре Ренессанса, хотя каждый из титанов возрождения был верующим человеком.
Что же до христианского богомыслия, то, созданное в борьбе с иконоборцами, византийское богословие утверждало идею, что искусство способно и даже должно выражать истины веры, то есть истину как таковую вообще. Догмат об иконопочитании может быть расширен не только до икон непосредственно, но и до всякого искусства. Когда автор, художник, музыкант и т. д. в силах выражать своим трудом те глубины, которые и являются его трудом ради истины, его вникновением в суть, чтобы читатель, зритель, слушатель возрастал и подлинность в нём расширялась.
Старец Ефрем Ватопедский говорил об одном фильме, что он, этот фильм, создан не в духе Божием. Но верно и обратное, когда фильм может быть благовестием, и для этого вовсе не нужно говорить непосредственно о чём-то церковном (даже чаще всего и не нужно), но такое высокое творчество должно давать людям возможность увидеть мир глазами христианства.
Старец Иоанн Крестьянкин замечал молодому Тихону Шевкунову, что кино – тот же язык, один возглашает этим языком «Осанна!», а другой: «Распни Его!».
Но искусство – куда больше, чем язык повествования. Оно есть особая форма бытования истины. И именно так воспринимали его не только на Древнем Востоке и в библейской традиции, но и вообще многие древние народы, почитавшие своих поэтов и сказителей самым высоким почтением, почитая их как тех, через кого возглашается воля Неба, а не просто те или иные людские размышления. В таком восприятии современное понимание искусства как развлечения показалось бы смехотворным и странным, подобно как если бы кто-то о ките или мегаладоне скажет «рыбка», или назовёт Эверест «горкой».
Творчество есть одно из назначений человека, умножение божественного пространства, и в качестве такового оно было даровано людям ещё в раю, и не было отнято у них после грехопадения.
Красота – одно из имён Бога, и это его имя особенно актуально сейчас, в XX – XXI столетиях, когда на одной чаше весов высота отношения к творческому дару и ответственность в отношении результата (верно расслышать и передать, не замутив переданное своими страстями), а на другой – творчество как развлечение, ни к чему не обязывающее самовыражение или даже творчество ради заработка (немыслимое дело для древних творцов-пророков).
Творчество есть выражение творческой грани образа Божьего в человеке. Оно выражает Его истину своим особым, лишь ему присущим образом, без чего человек не может быть ни полон, ни завершен, ни совершенен. Ведь в замысле Божьем человек немыслим без труда – и труд этот – не унылое истязание, но ликующее умножение истины, красоты и добра!
Артём Перлик