Иван Бунин 

К дню рождения писателя

Если речь заходит об Иване Бунине, то, как правило, для большинства знание о его жизни исчерпывается тем, что он эмигрировал, и тем, что он жил с любовницей в одном доме с женой, которая в тот же дом привела своего любовника. Это последнее обстоятельство особенно и наиболее интересует людей, потому что таков чуть ли не всеобщий сейчас американский стиль литературоведческого анализа, когда важнейшим в жизни писателя признаются его сексуальные похождения, а всевозможные извращения и отклонения от нормы приветствуются. Что поделать ‒ мелкие люди интересуются тем, что было мелочного в жизни великих.

Один протестантский теолог как-то заметил, что если для обычного человека грех (к примеру ‒ воровство) разрушителен, он испепеляет его личность, то такой гений как Гёте может пережить грех и не разрушиться. Но ‒ добавляет он ‒ и для Гёте существует грех, после которого начинается распад его личности. Что это за грех ‒ теолог не указывает, но анализируя жизни сотен классиков мировой культуры мы можем видеть, что распад творчества и личности у классика происходит тогда, когда он своим пером берётся восхвалять современную ему власть.

Так, когда Александр Блок написал поэму «12», где прославил большевистскую революцию, поэтический дар был отобран у него и с тех пор великий лирик «трагический тенор эпохи» написал только мелкие юмористические стишки да банальное «Пушкинскому дому».

Мандельштам, когда писал стихи восхваляющие Сталина, почувствовал, что в тот самый момент, когда он пишет эти строки, с его творческим даром совершается что-то непоправимое ‒ и мы знаем, что поздняя мандельштамовская лирика не идёт ни в какое сравнение с ранней.

В 1926 году Цветаева в Праге написала «Поэму конца», и текст попал к Пастернаку, которого потрясла пропасть между свободной эмигрантской литературой и подцензурной советской. Он с ужасом говорил о поэме, что свободную лирику, подобную цветаевской, в СССР уже не просто не напечатать, но не написать, потому что здешние авторы необратимо заражены советскостью, а окружающее положение не способствует тому, чтоб выдавливать из себя по капле это рабство.

Всё великое ‒ творчество, любовь, вера ‒ существуют лишь в свободе. Никто не указывает классику, как ему писать, кроме ощущаемых им законов подлинности, и так же никто не укажет взрослому христианину, поститься ли ему, читать ли правила, открываться ли этому вот священнику и т. д. ‒ просто потому что, как сказано в Писании «закон положен не для праведника», и не для классика.

Иван Бунин был из тех писателей, которые выбрали изгнание и утрату родины для того, чтобы продолжать совершать свой писательский труд в свободе. Подобно как Сергей Довлатов, уехав в США, сказал там в одном интервью «Я уехал, чтобы стать писателем». И мы знаем, что большую часть своего авторского наследия Довлатов создаст именно в свободной Америке, а не в тоталитарном СССР, где сам воздух был пропитан несвободой, что так остро ощутил Пастернак, читая строки Цветаевой в 1926 году.

Сейчас по поводу эмигрантов принято зубоскалить, что они-де «изменники родины», и все эти мелочные зубоскалы не хотят взять в толк что лишь уехав из советской России тогда можно было сохранить не только свободу слова, но и личность. Именно такой путь выбрал Бунин, обрекая себя на эмиграцию и всю жизнь чувствуя себя на Западе изгнанником, не смотря на все те заслуги и Нобелевскую премию, которыми Европа одарила классика.

Отец Бунина по свидетельству писателя, «временами пил ужасно, хотя не имел… ни одной типической черты алкоголика», но мать была женщиной кроткой, мягкой, религиозной, и Бунин всю жизнь будет помнить о том, что Бог над миром.

Сам писатель, хотя и приобрёл большую известность, жаждал хороших слов о своём творчестве, как важнейшем труде его жизни. И это ‒ не гордость, а необходимость для того, кто творит высоту. Вот только люди слишком мелки для подлинной похвалы, не зря древний старец из Патерика говорил, что по-настоящему похвалить может лишь святой. Святых в окружении писателя не было, и ему приходилось унижаясь выпрашивать хорошие отзывы о своих произведениях.  Бунин не скрывал досады из-за слабого внимания критиков к его ранним произведениям, во многих его письмах присутствовала фраза: «Хвалите, пожалуйста, хвалите!». Не имея литературных агентов, способных организовывать рецензии в прессе, он отправлял свои книги друзьям и знакомым, сопровождая рассылку просьбами написать отзывы, имея в виду, конечно, отзывы хвалебные. Творческая душа не может без постоянной похвалы. Так и святой Софроний Сахаров имел отдельную папку, куда складывал все хвалебные вырезки из газет по поводу его книги «Старец Силуан». Мало кто был способен понять в этом Софрония, его обвиняли в тщеславии, а он был просто творцом, и творец не существует без одобрительного внимания, ведь труды такого человека ‒ для всего мира. Таким был и Иван Бунин.

Революция наравне с мировой войной воспринималась Буниным как предзнаменование крушения России, и мало кто мог быть настолько прозорливым в те дни, когда вся российская интеллигенция чаяла свержения монархии как избавления от многовекового рабства, и лишь такие как Бунин видели за этим свержением неминуемую катастрофу. «России ‒ конец, да и всему, всей моей прежней жизни тоже конец» ‒ писал он тогда.

Умел Бунин и идти своим литературным путём в годы, когда всем казалось, что спасение в том, чтоб примкнуть к кому-то (футуристам, акмеистам, символистам, поэтам революции). Максимилиан Волошин писал о нём, что Бунин в стороне «от общего движения в области русского стиха». Для тогдашней жизни это казалось порицанием, и лишь время показало ценность его позиции.

Как и большинство великих мастеров, Бунин работал над своими книгами, не составляя планов, доверяясь исключительно творческой благодати.

Конечно, назвать Бунина религиозным, райским писателем нельзя. Бог и Церковь были для него ценны как принадлежности старой России, которую он воспевал, а не как смысл и предел высочайшей человеческой мечты. Поэтому не стоит обманываться по поводу его хвалебных слов в адрес Православия в той же «Жизни Арсеньева» ‒ Бунин ценит в Церкви внешнее, а не Бога. Впрочем, таковы и слишком многие дворяне (а он дворянин) его эпохи.

Но вся эта ущербность ‒ на уровне сюжетов и мировидения самого автора, мы же должны понимать, что у гения Бог присутствует в его книгах даже когда гений о Нём и не думает. Потому бунинские «Тёмные аллеи» или «Лёгкое дыхание» куда больше скажут об истине (не смотря на фривольность содержания), чем нудные уроки в воскресных школах.

Однажды Бунин написал о Есенине: «Память, которую оставил по себе Есенин как человек, далеко не светла. И то, что есть теперь люди, которые называют её светлой, – великий позор нашего времени».

Трудно сказать, светла ли память самого Бунина, но что-то важное сделать ему удалось, а именно ‒ показать драгоценность того, что подлинно, и утвердить эту драгоценность там, где все другие люди ждали высоты от революции, искусства и т. д., словом всего того, что не может быть высоким без Бога…

Артём Перлик