Две неудачи на Ареопаге. Часть 2. “Суеверные” поклоняются истинному Богу? 

В прошлой части нашего небольшого расследования (также читайте о его информационном поводе) мы поняли, что латинский перевод рассказа Луки о первой проповеди Апостола Павла к язычникам, мягко сказать, не идеален. Что если читать его некритично, не делая поправок, то придем к выводу, что Павел начал свою проповедь с надменного оскорбления слушателей. 

Но все же, ответит защита, пером святого Иеронима явственно руководил Святой Дух, поскольку это маленькое слово “квази”, переводимое как “почти” или “как будто”, пусть и немного, но приоткрывает для читателя ту сложную драму, которая разворачивается на страницах Деяний между афинянами и Павлом – “чистокровным” иудеем-ренегатом и обращенным апостолом Иисуса из Назарета, вставшим некогда пред лицом некогда неприкасаемых язычников, которые теперь призваны войти в новый Израиль, истинный Народ Божий. Афиняне суеверны, но не вполне. Что-то в них самих, в образе их религиозного поведения ведет к принятию Тайны Христа. Западная христианская традиция всегда старалась узреть, что именно. 

Со времен первого римского апологета христианства, Иустина Философа, во всей мудрости дохристианского мира принято видеть “семена Логоса” – того самого Слова Божия, что воплотилось и явило Себя миру окончательным и совершенным образом.

В Первой апологии Иустин пишет:

«Мы научены, что Христос есть перворожденный Бога, и мы выше объявили, что Он есть Слово, коему причастен весь род человеческий. Те, которые жили согласно со Словом, суть христиане, хотя бы считались за безбожников: таковы между эллинами – Сократ и Гераклит и им подобные, а из варваров – Авраам, Анания, Азария и Мисаил, и Илия и многие другие [1]«.

Примечательно, что само представление о семенах Логоса было взято Иустином у “суеверных” языческих философов – средних платоников и стоиков, которых святые отцы Церкви иногда называли “своими”, “христианами до Христа”. Оно было не просто взято, но преображено, переделано в “павловом” духе: Логос, предвечная истина и смысл, великий закон вселенной, теперь не равномерно распространен во всех традициях и религиях, равно приближенных к Абсолюту, но потому и равноудаленных от Него… Теперь это Сам Бог, Второе Лицо Святой Троицы, создатель Церкви. Будучи свойственными этой Церкви, в ней, в мистическом теле Воплощенного все “семена Слова” находят свое совершенное выражение, и к ней, а в ней – к Нему Самому устремляет всякого человека доброй воли – язычника, иноверца, сомневающегося…

Следует сказать, что эта древняя традиция достаточно универсальна. Уже восточный святитель, Климент Александрийский, считал, что сам Бог даровал эллинам философию как способ познания Бога, как худшую, более слабую альтернативу Закону Моисееву и необходимую для Благой Вести подпорку, как инструмент миссии среди народов.

Жесткое слово “суеверие” несколько уравновешивается той же средневековой схоластической традицией, что скрупулезно изучала связь предпринимаемых ведьмами и колдунами суеверных действий с дьявольскими силами. В тотальный ужас, стоящий за этим понятием, прокрадывается иной, странный, не свойственный ему прежде смысл.

Кто, по крайней мере, с конца XIX века является общепризнанным гением и вершиной средневековой схоластики? Фома Аквинский, жемчужина Ордена проповедников, известного как Доминиканского. Удалось ли Ангельскому Доктору исправить “ошибку” блаженного Иеронима? Мой ответ: отчасти, но не до конца. И это имело чрезвычайно большие последствия для западного отношения к другим религиям.

Одна схоластическая неудача, экуменизм и “другие религии”

Средневековые трактаты содержат следующее определение “суеверия”: cultus vitiosus veri, vel falsi numinis. То есть, порочное поклонение истинному или ложному божеству.

Поклонение порочно, ибо несовершенно, а “Неведомый Бог” – Бог Истинный или очередной божок. Но почему или, а не и?

Выбор союза – “или” – в совокупности с горячим желанием найти Истину, определяемую, вслед за Фомой Аквинским, как соответствие интеллекта и вещи, не могло не наложить свою печать на наши с вами материи. Чтобы удобнее отразить реальность разумом, нужно снять карту с глобуса и пройтись по ней утюгом на плоской поверхности. Сложную картину, на которой афиняне одновременно и суеверные, и благочестивые в своем суеверии – богобоязненные – приходится разложить на две аристотелевские категории внутри другой бинарной оппозиции.

Есть атеисты, а есть верующие.

Есть верующие “чисто”, а есть суеверные.

Среди суеверных есть истинные язычники, а есть двоеверные церковные бабушки-знахарки.

И эллин, и иудей, и варвар и скиф, и раб и свободный может либо в одной, либо в другой корзинке одновременно. Либо к умным, либо к красивым. Попасть из одной категории в другую можно, но и последствия каждого такого шага по своей серьезности будут соответствовать причинам.

Что же является “осью” для всех этих оппозиций, самая главная родовая категория, зонтик для всех описанных выше явлений? Религия.

“Религия” и другие религии

Святой Фома Аквинский пишет: 

“Суеверие [superstitio] является пороком, который противоположен религии со стороны избытка, но не потому, что оно предлагает большее, чем истинная религия, божественное поклонение, а потому, что оно предлагает божественное поклонение или тому, кому не должно, или так, как не должно [2].”

Конечно, для самого Аквината религия в своей видимой совершенной форме – это католическое христианство. Но все же это слово – абстрактный термин, тотальность и всеобъемлющий характер которого, равно как и вера в реальное существование этой “универсалии” останется в западной, прежде всего католической мысли даже после того, как христианство разделится и утратит монополию на умы в Старом Свете, одновременно встретившись с бесконечным множеством других верований на дальних берегах. Останется в том числе и потому, что сам этот термин, говоря строго исторически, старше христианства. Исконные его контексты – языческий культ Римского мира, дело всего общества, “духовные скрепы” республики, относящейся ко всем богам столь же терпимо, сколь скептически. Иными словами, примерно как считает мир в наше время.  Конечно, святой Фома не мог все предвидеть, употребляя это слово как синоним христианству, царствовавшему на просторах бывшей Империи даже больше, чем некогда культ Юпитера. И он определенно чувствовал себя “дома” на том пространстве, что лаконично называлось Christianitas, а на русский переводится как “весь крещеный мир”. Христианство в политическом и географическом смысле. Со своими границами. Своим общественным порядком. Своей культурой. Своими жрецами, сенаторами, принципатом и гражданами этой собранной из обломков западной части Римской Империи. Империи Римской Церкви. Качественный недостаток ее Религии есть старое-доброе суеверие, которое может быть двух типов:
а) когда люди стремятся к истинному поклонению, хотят служить истинному Богу, но делают это неправильно;
б) когда поклоняются ложным идолам вместо истинного Бога.

Идет ли здесь уже речь о “других религиях” в нашем смысле этого слова? О “традиционных религиях народов Российской Федерации”, “мировых религиях”?

Нет. Для Фомы “религии”  в нашем смысле не лежат на одной плоскости, хотя и принадлежат одной сложно устроенной реальности. Конфигурация, схема и образ этой реальности после Фомы не один раз будут уточняться, но сам принцип останется где-то на подкорке западного богословия.

“Наши” двоеверы и идолопоклонники

Живший в мире, где вера в Бога и Католическое Христианство – норма, Аквинат пишет о суевериях как эксцессах внутри пространства одной Религии, истинным выражением которой является христианский культ, совершаемый в Католической Церкви. Это либо прямое идолопоклонство, либо различные языческие практики, возникающие в сравнительно новообращенных землях, магия и ворожба – “мусор”, который проникает в истинное богопочитание. Почему две эти категории стоят вместе? Возможно потому, что язычество как самостоятельное явление к XIII веку было побеждено, растворившись в торжествующем христианстве. То, что в отечественной историографии именуется “двоеверием”, для Фомы являлось грехом против Религии, находящемся как бы внутри Религии – не только логически, сущностно, о чем святой Фома сам подробно пишет. Они также “внутри” с точки зрения ощутимых общественных и культурных реалий – той точки зрения, которая во времена Аквината еще не была популярна, но от которой абстрагироваться не был в состоянии даже его светлый ум.

“Наши” мусульмане и иудеи

Ислам и иудаизм для святого Фомы не были суевериями. Они обладали скорее обладали количественными недостатками в отношении Религии, т.е. являлись формами неверия, недостаточной веры в Бога. Почему? Потому что те и другие прямо отвергали Иисуса Христа в том виде, как исповедовала Его Церковь. То же самое сказано Фомой про различные христианские ереси, к которым Фома по сути и относит тех и других. Он пишет, что есть два способа отклонения “от прямоты христианской веры” в ересь [3]:

1. Если человек не желает соглашаться со Христом. Святой Фома так и пишет: “Это относится к виду неверия у язычников и иудеев.” Здесь он, вероятнее всего, говорит о тех язычниках, которые прямо отказываются принимать Христа, упорствуя в своем неверии наподобие иудеев, а не о тех “суеверных” идолопоклонниках, о которых говорится в другом разделе.
2. Если человек намеревается согласиться со Христом, но в реальности выбирает не то, чему Христос действительно учил, предпочитая “внушения своего собственного ума.”

В сумме против язычников добрая половина шестой главы прямо намекает на то, что мусульмане находятся во второй категории.

Динамика проповеди и “застывший” мир

Мы бегло посмотрели на то, как Аквинат стремится классифицировать известный ему мир в статичных категориях, описать его синхронически, разложить все по полочкам аристотелевских категорий.
Есть “золотая середина” достаточно сильной и оптимально качественной веры – католическое христианство.
Есть еретики и упорствующие язычники, по сути своей полу-атеисты, не желающие “вместить до конца”.
Есть “суеверные”, заблудшие люди двух типов: те, которые поклоняются Истинному Божеству, но неправильно и те, которые поклоняется идолам.
Это стройная схема, которой стараются придерживаться латинские богословы и в будущем, что в XVI [4], что в XIX веке. Это своего рода “матрица” латинского схоластического богословия.

В чем принципиальный недостаток этого подхода, слепое пятно и битые пиксели этой матрицы?

В том, что эти стройные аристотелевские категории ломаются, если попытаться вместить в них тайну богобоязненных афинян. Если мы из мира статичного, неизменного как средневековый феодализм переносимся на Ареопаг. Что античный, на страницы Деяний, что современный, открывшийся европейцам с эпохой великих открытий ареопаг всеразличных культур и верований. 

Начнем с первого. “Объективно” говоря, согласно Фоме, афиняне поклонялись ложному божеству (falsi numinis). Но для Павла они были неосознанными, суетными поклонниками Бога Истинного (veri numinis), хоть для них самих и Неведомого. То есть, происходит, как будто, полное совпадение объемов двух понятий. Найдутся экзегеты, которые скажут: “Это всего лишь риторический прием”, и я готов согласиться с этим мнением во всем, кроме слов “всего лишь”. Я искренне полагаю, что Апостол Павел пророчествует, открывая перед “суеверными” афинянами суть вещей, что их “очередной неведомый Бог” на самом деле лишь символ Того Самого Бога.  Вся речь происходит в контексте и в динамике обращения афинян, а с ними и всего нашего мира, к полноте Богооткровенной истины во Христе Иисусе.

Чтобы описать этот процесс адекватно, мы не можем останавливаться на формуле Cultus vitiosus veri, vel falsi numinis [порочное поклонение истинному или ложному божеству], поскольку “суеверный” и “богобоязненный” житель афин может делать и то, и другое одновременно в зависимости от перспективы, и все это происходит в контексте проповеди. В динамике обращения. А значит перспектива “всезнающего читателя”, старающегося смотреть на ситуацию “объективно” всегда на втором месте по отношению к перспективе апостола Павла, в котором действует Святой Дух.

Если же мы остановимся на этом схоластическом инструменте, то на Ареопаге нам придется несладко, ведь нас будет бросать то в одну, то во вторую сторону, согласно родовому проклятью союза “или” в строгой системе аристотелевских категорий. Посмотрим, как это было в истории.

Команда “верующих” против атеизма?

К XIX веку все еще будет принято ссылаться на Ангельского Учителя, но содержание и смысл некоторых его учений будет изменен весьма радикально. И не удивительно: мир значительно изменился. Он больше не статичный, давно уже не феодальный и не однородный. В нем появились границы – границы государств, конфессий, культур и верований. 

В 1872 году член Общества Иисуса по имени Томас Гайо написал на латинском языке трактат, название которого вольно переводится на русский язык как “Наставление для провозвестников Евангелия, направляющихся в Мадурайскую миссию” [5]. Своим собратьям, направляющимся в Индию, он адресовал двойное послание.

С одной стороны, проповедники должны строго следить за тем, чтобы приносимые в Церковь местными жителями дары в виде петушиных тушек не являлись слишком живым отголоском их прежней веры, предполагавшей именно такие жертвоприношения языческим богам [6]. Ведь есть только одна жертва, и Она есть Агнец, а не петух… Нужно бороться с суевериями. С другой стороны, даже иудеи и мусульмане, тоже будучи суеверными, объективно поклоняются истинному Богу, хотя и заблуждаются о Его троической природе [7].

Первая мысль вполне звучит в духе средневековой борьбы с двоеверием. Но вторая – нечто новое по отношению к Фоме Аквинскому и его “схоластике 1.0”. Теперь и мусульмане, и иудеи находятся по одну сторону с нами, верущими христианами. Индуисты — практически тоже, это прямо следует из контекста. А напротив нас – атеизм. Так что, значит мы теперь в одной команде, как западные союзники и СССР против Гитлера?

Даже когда Лев XIII в своей энциклике Supremi Apostolatus Officio, призывая верных читать розарий, когда он вспоминает о чуде, спасшем Христианскую Европу от “огромных сил турок”, которые “угрожали наложить почти на всю Европу иго суеверия и варварства” [8], то он говорит о суеверии, то есть пороке избытка, но не о безбожии, в отличие от Фомы Аквинского – того “эталона”, чей подход в богословии он же объявил нормативным для Католической Церкви в другой своей знаменитой энцилике!

Правда, Лев XIII делает еще один шаг. Он связывает суеверие как явление религиозное с варварством – явлением культурным, по сути цитируя старика Плутарха, с которым “Старый свет” в XIX веке будто бы имел много общего, оказавшись посреди “глобальной деревни” в довольно преклонном возрасте.

Смешение религии и культуры

Используя через запятую эти слова – “суеверие” и “варварство”, – папа Лев XIII по сути отождествляет “религиозную” и “культурную” идентичность турок. То, что стоит за скобками – отождествление христианской веры со “своей”, европейской культурой Запада. Некоторые консерваторы ностальгически вздохнут, читая эту энциклику. Вот он – папа “совершенного общества”, вот она – старая Европа без всяких заискиваний перед иноверцами. Я же скажу, что эта сама эта мысль – начало конца той самой Европы.

Если вынести за скобку оценку Ислама и турецкой культуры, тот же самый ход мысли, что Лев XIII, провернут в 2024 году\ Папа Франциск, когда даром Божиим назвал “разнообразие культурной и религиозной самобытности”. Позвольте еще раз обратиться к языку математики. С точки зрения оппозиции “плюс/минус”, 

“Суеверие и варварство” = – (религиозность и культура);
Лев XIII = – Папа Франциск

Лев ругает нечто как суеверие и варварство, Франциск восхваляет это нечто как преимущества богатых форм проявления религиозности и культурного разнообразия. А по модулю, по сути своей, их позиции равны: Религия = Культура. Как и в Римской Империи на последнем издыхании, нарочитый традиционализм, культурная исключительность и ксенофобия, выражаемая тезисом “вернем все взад”, мерцают в перемешку со всеядным имперским синкретизмом эпохи солдатских императоров.

Римская Церковь последовательно отрекалась и от того, и от другого, но все же нео-античный след виден даже на страницах  Соборной декларации Nostra Aetate. Этот документ справедливо утверждает уникальную спасительную роль Иисуса Христа, не забывая об отдельных элементах истины в других религиях… Тем самым отрицается синкретизм и отвергается дух “местечковой исключительности”… Но в конце предостерегает от всякой дискриминации на основании “расы, цвета кожи, жизненных обстоятельств или религии”, нехотя повторяя тот тезис, который является истинной причиной всех тех явлений, с которыми борется. Религия – Культура. Эта связка в христианской дискуссии может быть простым описанием положения дел, но тогда с ним нельзя соглашаться, ведь во Христе ни эллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа, и не одни лишь Христиане создали ту культуру, наследниками которой являются. Но она может быть воспринята богословски. И тогда происходит перерождение Христианства по одному из двух вариантов:
– либо в тот образ иудаизма, который оно всегда критиковало: закрытый, обрядоверный, ксенофобский и снобствующий;
– либо в тот образ античной религии и языческой философии, над которым некогда оно одержало победу, поглотив в себя – в культ порядка, культ мира, культ солнца, которое светит, культ Логоса, равноприближенного и равноудаленного от всех, кто под луной. При том чрезвычайно просто спутать “единство, основанное на Христе” в “разнообразии культур” с “единством всех культур и религий” вокруг другого объединяющего принципа – ordo publicus – общественного порядка, единства, мира и благоденствия Человечества – в духе поздней Римской империи, светско-масонских мечтаний или всевозможных программ Организации Объединенных Наций (прошу прощения за тавтологию)И проблема нашей дискуссии в том, что даже следуя на словах Учительству Церкви, умом и сердцем мы прибываем во второй, светской, неоязыческой дискуссии. Через ее линзы мы преломляем свет собственной мысли, воспринимая слова и мысли других.

Не могу сказать, что Папа Франциск за время своего понтификата преуспел в том, чтобы учитывать особенности сложной и враждебной для Церкви оптической системы нашего “Изумрудного Города” – града человеческого, говоря языком блаженного Августина. Но не стоит сильно его винить: слова, язык, проблемы, термины и образы мира сего и Церкви всегда были и будут похожими. А содержание – разное. Для мира единство и благоденствие всех народов есть самоцель, а источник его лежит под луной, в наших руках и человеческом разуме. Для Церкви же это вторичная цель, а главное – прославление Бога во всех гранях Его премудрости и силы. И это Он начинает может начать и завершить наше единство во Христе Иисусе.

Что должно было произойти для того, чтобы к концу XIX века для Католической Церкви не только язычники, но и мусульмане с иудеями оказались в категории “суеверных”, при том в “позитивном” значении – как неверно поклоняющиеся Истинному Богу? 

Все более нарастающая угроза атеизма. Это преобразование никак не противоречит полноте Христианской Истины и в чем-то ее передает, что не лишает используемый латинянами категориальный аппарат его ограничений.

Но чтобы пост- и около-христианский мир, имущий в заложниках немало крещеных душ, окончательно записал “суеверных варваров” в “благородных”, религиозных и духовных людей, чтобы он отказался от акцента на их недостатки и свою истину –  нужно, чтобы этот латинский аппарат, весь богословский и философский багаж Западной Церкви, оказавшись вне ее пределов, окончательно разболтался и натворил делов…

В следующей части мы поговорим о “новом мышлении” и великом разделении Западного христианства, о трагедии Реформации в контексте колониального распространения христианства по Азии и Новому Свету.

Мы рассмотрим обстоятельства, которые изменили отношение всего некогда Христианского мира к самому себе, к смыслу слов, к культуре, к вере, к Библии вообще и к павловым “афинянам” в частности. Мы увидим, как разными людьми была решена дилемма Иеронима Стридонского: как вышло так, что будущий епископ Рима, Хорхе Марио Бергольо в середине XX века впервые прочитал о “суеверных афинянах” на испанском языке, что они “очень религиозные” [9]. 

Максим Григорьев

Источники и цитаты:

1.  Иустин Философ. Апология первая. — URL: http://khazarzar.skeptik.net/books/justinus/apolog_1.htm 
2. “Superstitio est vitium Religioni oppositum secundum excessum ; non quia plus exhibeat in cultum divinum , quam vera Religio ; sed quia exhibeat cultum divinum vel cui non debet , vel co modo , quo non debet”, — русский перевод приведен по порталу “Азбука”, URL: https://azbyka.ru/otechnik/konfessii/summa-teologii-tom-8/46
3. См. вопрос 11. Summa Theologiae II-II. — URL: https://aquinas.cc/la/en/~ST.II-II.Q11.A1.C.2
4. См., например: Compendio moral salmaticense · Pamplona 1805, том 1, сс. 283-284.  — URL: https://www-filosofia-org.translate.goog/mor/cms/cms1283.htm?_x_tr_sl=auto&_x_tr_tl=ru&_x_tr_hl=ru&_x_tr_pto=wapp
5. Gallo T.A. SJ, Suppetiae evangelii praeconibus qui Madurensem missionem, vpl. 2. — URL: https://books.google.ru/books?id=RxYtY85IdvQC&printsec=frontcover&hl=ru#v=onepage&q&f=false
6. Там же. — С. 19.
7. Там же. — C. 6-7.
8. Выражение Папы Пия XIII.
9. “Entonces Pablo, puesto en pie en medio del Areópago, dijo:—Atenienses, en todo observo que sois muy religiosos (религиозны, благочестивы)”.