В недавно вышедшей на портале «Христианская Россия» статье мы начали обсуждать нашумевшие слова Папы Франциска о том, что разнообразие культурных и религиозных идентичностей – это дар Божий, и что “все религии это путь к Богу”. Я привел учительство Католической Церкви на этот счет – учительство, которое можно выразить в несколько фраз так: все, кто спасается и попадают на небо, только Христом и только через Церковь это делают, хотя бы и по неявному желанию, хотя бы и находясь как будто за пределами границ Церкви. Тех границ, которые мы, христиане, призваны расширять видимым образом, провозглашая Евангелие, ведь за церковной оградой столько много волков, а внутри нее – злачные пажити. Тех границ, по внутреннюю сторону которых все мы, видимым образом принадлежащие Стаду Христову, должны пребывать сердцем, исполняя заповеди Его. Как? Господь Сам знает, как создает в этих людях необходимую веру, наполняя водой и Духом те потоки, что они своей доброй волей и следованием гласу совести создали в своих душах, хотя бы и умерли, как Моисей, то есть не перейдя Иордан.
В этой статье я также утверждал, что Папа Франциск не еретик, но пожилой иезуит, католик, человек со своим багажом знаний и со своими проблемами. В языке, в мышлении, в восприятии мира. А еще – он преемник Апостола Петра, который стал, по воле Божией, скалой для Церкви Христовой… Трижды отрекшись от самого Христа, наговорив какой-то ерунды про три кущи в величайший момент Преображения, вмешавшись тем самым в разговор Иисуса с Моисеем и Илией; в конце концов, попытавшись отговорить Христа от исполнения Его миссии и почти утонув в море за неимением веры, отрубив ухо рабу первосвященника… Потому что так захотел Тот, кого от от лица всех апостолов исповедовал Петр Христом, Сыном Божиим. Петр остался Кифой даже после того, как знатно поиудействовал в Антиохии, чем заслужил критику от Павла, который прямо выступил против Симона и стал после этого вторым столпом Римской Церкви. Когда очередной преемник Петра подвергается нареканию, вопрос о преемстве в Павловом служении встает все острее, но весьма, зачастую, поверхностным образом:
а) кто имеет право Петру указать, что не так?
б) кто даст гарантию, что Петр послушает, и что делать, если слушать не станет?
На эти темы у католиков, протестантов и православных разных традиций и богословских вкусов есть свои ответы. Но в истории иудействуюшего Петра и обличающего Павла, на мой взгляд, мы часто упускаем главное:
а) Павел любил и уважал Петра;
б) Он точно знал, почему Кифа “иудействует”. Уж кому, как не Савлу Тарсийскому, еврею от евреев из колена Вениаминова, было это знать.
Из двух столпов Римской Церкви именно Павел – пожалуй, наиболее общий для всех христиан: католиков, православных и протестантов, – “христиан от язычников”. Он наш отец в вере, наш апостол. По этой причине если мы хотим разобраться, что вообще происходит с преемником Петра в его отношениях к другим религиям, должны вернуться к истокам собственного, спросить совета у другого первоверховного.
Святой неуспех
Как вообще началась проповедь Павла нашему миру, а точнее, тому античному миру, лучшие представители которого уже потом научили Христианству нас, “варваров”, передав Павлову эстафету просвещения других народов?
Она началась с неудачи.
И, став Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны – читаем мы в семнадцатой главе Деяний святых Апостолов в Синодальном переводе. Обратившись к “набожным” афинянам, Павел проповедовал Христа Распятого и воскресение тела… Услышав о воскресении мертвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время (Деян.17:32) Приобретя лишь некоторых учеников, Павел удалился и продолжил путь малых дел, путь собственного смирения ради величия многих во славе Бога Израилева. Прочитаем слова апостола еще раз в привычном нам переводе. Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны [ανδρες αθηναιοι κατα παντα ως δεισιδαιμονεστερους υμας θεωρω].
“δεισιδαιμονεστερους υμας θεωρω” – богобоязненных вас вижу, если перевести совсем уж подстрочно.
В этой формулировке спрятана от нас, современников, великая тайна, несмотря на то, что критикуемый многими синодальный перевод очень удачно передает ее оборотом “как бы”. Дело в том, что христианство, став мировой религией величайшего масштаба, превзойдя морально и интеллектуально одолев самых блистательных философов старого мира, изменило значение слова “набожность”, “религиозность”, “богобоязненность”, невольно наградив нас бельмом на глазу.
Для нас “богобоязненность” – это синоним благочестия, добротолюбия, благости, добрести и морали… Мы принимаем это уравнение за данность, но далеко не всегда это было так. Когда судьбами людей правили “боги языков”, лучшие из язычников относились ко своим богам со скепсисом и недоверием, а простой народ – со страхом. Да, афиняне были весьма богобоязненны. Потому что боялись своих богов. И отнюдь не библейским, и уж тем более не христианским страхом…
Использованное Павлом слово – “богобоязненный” – могло, конечно, быть комплиментом для Гомера [1] законопослушного мистика Ксенофонта или Аристотеля (2), блюстителя космического порядка, защитника рабства и воспитателя Александра Македонского… Но могло и не быть оно признаком ни особого благочестия, ни добродетели с точки зрения образованного человека, философа, критика тех времен. Именно поэтому второй перевод использованного Павлом слова “благочестивый”, “богобоязненный” [3] – это суеверный.
Амбивалентное, сиречь двойственное чувство стоит за одним именем, которым апостол назвал афинян. В каком-то смысле это была провокация. Ведь Афины – центр философии… А все туда же, к предрассудкам, три раза стучат по дереву, чтобы не прогневать Фортуну! А все почему? Потому что им чего-то недостает. Чего-то, что они не могут дать себе сами.
Отвесив “дружескую” оплеуху афинянам, Павел обращает внимание на их запасной алтарь очередному неведомому Богу, который может прийти и заявить о своих правах на поклонение, не забыв подкрепить свои притязания сопутствующими санкциями в случае неподчинения… Указывая на этот “страховочный” алтарь, апостол начинает проповедь о том Боге, которого афиняне действительно пока не познали – ни в религии, ни в философии. Но к которому по природе стремились. Богу Авраама, Исаака и Иакова. Обратив внимание на дурной по Гегелю символ, вечно бегущей вширь бесконечности – алтарь очередному божеству, богу “n+1” при n→∞, Павел открывает Афинянам позитивную, истинную бесконечность – ту полноту, о которой набожные эллины не могли и мечтать.
Божественный Лука, автор Деяний, именно таким образом передавая слова Апостола Павла, подчеркивает два момента, которые не должны восприниматься отдельно друг от друга:
- природную тягу всех людей к Богу, неизбежно обретающую великое множество форм;
- недостаточность любых форм выражения этого природного чувства и всех их вместе взятых, принципиальную ущербность любого ответа на эту тягу, кроме веры в Иисуса Христа, Распятого и Воскресшего.
Душа человека, по слову Тертуллиана, по природе своей христианка, но беспокойно сердце человека, уточняет блаженный Августин, пока не упокоится в Боге, пока природное стремление не достигнет своей цели. Сказав первое, нельзя забывать о втором. Рассуждая о втором, нельзя забывать о первом.
Действительно, набожности язычников не хватает, и Павел, как еврей из евреев, хорошо понимает это, поскольку не хватает для полноты совершенства даже иудейской набожности – той, в которой урожденный Савл от юности своея преуспел весьма. И вот, они по одну сторону. Они – братья. Нет ни эллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного – то, что для человека XXI века – благочестивый светский труизм, все меньше соотносящийся в реальностью; то, ради чего в XX веке пролились реки крови всех перечисленных групп; то, что было лишь мечтой для стоиков и чего совсем не понимал Аристотель; то, о чем проповедует Папа Франциск (мир, братство, солидарность) – лишь во Иисусе Христе является достижимой истиной, а не утопией.
Сердце каждого стремится к Истине, и чем более стремится, тем яснее осознает в себе невозможность достичь полноты, после чего сама Полнота постигает его. Но постигает лишь тогда, когда все “естественные” попытки утолить природную жажду Бога предприняты. Этот процесс неоднократно описан в Священном Писании.
Муж Ефиоплянин, евнух, должен был стать вельможей Кандакии, царицы Эфиопской, хранителем всех сокровищ ее, чтобы у него была личная колесница, чтобы он мог позволить себе иметь свой свиток Исайи – дорогущий предмет роскоши. Чего ради? Не затем ли он, бесплодный, должен был биться головой об стену, рискнуть жизнью и поехать на поклонение в уже утративший силу и обреченный на разрушение Иерусалимский Храм, чтобы Бог послал к нему Филиппа, и тот постиг Истину и процвел? В конце концов, не надлежало ли Павлу сперва быть гонителем Христа, чтобы стать затем избранным сосудом Распятого?
Вопрос о воли Божией в собственной истории Павла – тот же вопрос, что стоит за последним скандалом с папой Франциском. На поверхности – волны, а на глубине – тайна: угодно ли было Неведомому для афинян Богу Авраама, Исаака и Иакова, Богу таинственной горы Сион, чтобы на холме Ареса стоял алтарь суетного, неосознанного поклонения… Ему же?
Суеверие иудеев и язычников в перспективе обращения
Божественный Лука еще более интригует нас, используя то же слово – δεισιδαιμονίας – в отношении ветхозаветного поклонения – “богобоязненности”, “богопочитания” и… суеверия иудеев времен Христа.
Именно этим словом, согласно Евангелисту, назвал веру иудеев прокуратор Порций Фест, докладывая кесарю Агриппе о деле Апостола Павла. Синодальный перевод, не решаясь на большую дерзость в отношении иудеев, сообщает нам: Обступив его, обвинители не представили ни одного из обвинений, какие я предполагал; но они имели некоторые споры с ним об их Богопочитании и о каком-то Иисусе умершем, о Котором Павел утверждал, что Он жив (Деян.25:18-19).
Вот только Евангелист Лука по времени жизни и состоянию общества был ближе не к Гомеру и не к Аристотелю, а к Плутарху – другому критику “суеверных афинян”. Сам философ, судя по всему, не был знаком с Ветхим Заветом, но кроме всеразличных языческих культов он критиковал и иудеев за излишне дотошное исполнение закона.
В трактате “О Суеверии” он пишет: “А вот иудеи во время субботних празднеств, одетые в рубища, пребывают в бездействии, и, опутанные одним лишь суеверием, словно сетью, не сдвинутся с места, когда противники приставляют лестницы и захватывают стены.” Как Плутарх объяснял такое поведение евреев? Трусостью и незнанием [4]. Для него как наиболее яркого критика всевозможных заблуждений с позиции фанатичного почитателя Неведомого Бога Философов, суеверие – хуже атеизма. Это варварство и самообман, глухая невозможность радоваться и быть счастливым. Это рабство. Трактат Плутарха, быть может, и является наиболее ярким образцом этой мысли, но он точно выражает царивший в это время среди мыслителей дух скепсиса и усталости от неполноты религии.
Мы же, на примере проповеди Павла на Ареопаге, видим что-то иное. Надежду. Суеверие не так уж и лучше атеизма, ибо дает повод к миссии:
По всему я вижу, что вы как бы очень богобоязненны. Так вот, Сей, которого вы почитаете по неведению – Он есть Господь, сотворивший небо и землю.
В итоге Лука провозглашает мысль дважды скандальную. Во-первых, для иудеев: если принять слова Римского прокуратора за невольное пророчество, неслучайно закрепленное в Священном Писании именно так: они, книжники и фарисеи, иудеи перед Христом ничем не отличаются от язычников, ведь им тоже недостает Его. Поклонение книжников и фарисеев без Христа тщетно, хотя от них происходит Он – спасение и полнота для всего человечества. Во-вторых, для всех иудеев и “просвещенных” эллинов вместе взятых: суеверие можно спасти, можно взрастить в нем зерна истины, очистив их от плевел неведения.
Бог, неведомый даже Своим ангелам и явившийся нам – Он так захотел.
“Гора, юже благоволи Бог жити в ней”
Ἄρειος πάγος, холм Ареса, назван так потому, что именно на нем, согласно греческим поверьям, состоялся суд двенадцати божеств Олимпа над богом войны, обвиняемым в убийстве юного Галлирофия – сына Посейдона от нимфы Эвриты, поскольку этот полубог пытался изнасиловать его, Ареса, собственную дочь. боги, согласно преданию, оправдали Ареса, а жители Афин, Павловы “мужи афиняне”, устроили на месте сем верховный суд города и главное капище. Так стремились они к справедливости и чтили скрупулезное правосудие богов, доходя до крайнего невротизма… Не для того ли все это несовершенное поклонение было попущено Богом, чтобы на холм сей однажды пришел Павел, имущий на руках своих кровь невинных, – пришел, и произвел суд над самими богами, проповедуя оправдание от Иисуса, Сына Божия и Сына Девы Марии? Угодно ли было Богу Живому и Истинному существование всех этих алтарей, всех этих бесплодных попыток и жертвоприношений?
Правильный ответ на этот вопрос является одновременно ответом и на те скандалы и недоумения, что то и дело сопровождают Папу Франциска. Желает ли Бог, чтобы многие подобные алтари стояли сейчас, когда апостольская проповедь обращена к миллиардам новых афинян? Как показывает сама история Церкви, найти правильный ответ не так просто…
Слова Павла ‘δεισιδαιμονεστερους υμας θεωρω’ – боящимися богов, богобоязненными вижу вас… оказались слишком хрупкой вещью. По мере распространения христианства по всему земному шару ощущение этой антиномии, этого обоюдо-правдивого парадокса “благочестивых” и “суеверных” язычников, стало угасать. Оно ушло вслед за забвением греческого языка и по мере становления общества однородным, единомысленным. В силу этой блаженной исторической амнезии, мы как цивилизация, покорившая эллинскую мудрость библейской вере и преобразившая всю известную вселенную – даже значительное ее расширившая по тем направлениям, где не встретила конкуренции, подобной афинской, – забывали то про первый, то про второй аспект. Забывали то об отправной точке – природной жажде Бога, – то о конечной перспективе божественного откровения. Особенно часто эти ошибки совершались в те ключевые моменты, когда христианский мир, по мере расширения и свидетельства перед народами, взял, и разделился. Но обо всем по порядку.
“Traduttore – tradittore!”
Так говорят итальянцы, когда сталкиваются с неизбежной или намеренной потерей смысла, изменением важных аспектов значения перевода по отношению к оригиналу. Переводчик – предатель. Несмотря на то, что латинский язык значительно лаконичнее греческого, что сыграет много злых шуток в истории христианства, уж нашего-то общего святого Иеронима Стридонского, нельзя обвинить в упрощении Павла! Или можно?
Тот, кто впервые сделал доступным Слово Божие хотя бы для образованных людей Запада – перевел слова Апостола к афинянам следующим образом:
И Павел, стоя посреди ареопага, сказал: Мужи Афинские, по всему (во всем) я вижу вас как бы более суеверными [Stans autem Paulus in medio Areopagi, ait : Viri Athenienses, per omnia quasi superstitiosiores vos video][5].
Quasi – как будто, как если бы, наподобие, якобы, словоно, почти (но не вполне) – квази. Вот, апостол видит афинян “квази-более-суеверными” [6].
Объективно, это не самый точный перевод. Это незначительное с виду обстоятельство внесет колоссальный вклад в развитие всего Западного богословия, как римско-католического, так и протестантского образа мысли, и затем, по методу от противного – вторично окажет влияние на католическое богословие, а в конечном итоге – на современное “светское” мировоззрение, с позиций ли которого, вопреки ли ему, каждый из нас мыслит и реагирует на новости, включая те самые новости про Папу.
“Суеверное” отношение к язычникам
Слово передается обвинению. Итак, прилагательное сравнительной степени superstitiosiores (более суеверные) – гораздо более однозначное в латинском языке, чем в оригинальной речи Павла, переданной евангелистом Лукой на языке греческом. И поверьте, граждане присяжные заседатели, оно отнюдь не самое приятное для латинских христиан. Что уж греха таить, это страшное оскорбление! Все дело в том, что безмерно “уродливым суеверием” виделось само христианство языческому правителю Плинию Младшему – первому из тогда еще осторожных и осмотрительных гонителей Церкви. Античный историк Гай Светоний пишет, что во время императора Нерона “наказаны [были] христиане, приверженцы нового и зловредного суеверия” [7], в то время как знаменитый Тацит в XV книге своих “Анналов” описывает это наказание следующий образом:
“И вот Нерон, чтобы побороть слухи [о том, что сам поджег Рим], приискал виноватых и предал изощрённейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев.”
Суеверие – это не просто недостаток, достойный дружеской оплюхи и братского увещевания. Это опасное общественное движение, разрушающее ordo publica – публичный порядок. О христианах среди граждан Рима распространялись самые ужасные слухи: они, якобы, устраивали кровосмесительные оргии и ели плоть младенцев! [8] Поэтому “superstitiosiores vos video”, “более суеверными вижу вас”, звучит очень негативно:
“Товарищи Афиняне, по всему видать, вы якшаетесь с дьяволом и пребываете в кромешном неведении об истинной сути вещей!”
Конечно, если Павел не был дураком, то не стал бы так обращаться к членам Сената и самому Принцепсу на латинском языке, случись ему проповедовать не на холме Ареса, а на Марсовом поле в Риме. Назвать достопочтенных Римских граждан членами деструктивных сект, вроде тех, что омывались кровью жертвенных быков на тайных ночных собраниях в честь Митры, колдунами или невеждами – то еще искусство проповеди…
Августин и Молот Ведьм
Развеяв эти слухи о себе и став, наконец, religio licita, законной религией в Империи, христиане не забыли о значении своей обидной клички. Так, блаженный Августин, живший в переломный для западного общества момент, когда старые верования угасали, а Церковь росла, уже к самим язычникам относит это слово [9], – “суеверные” – наблюдая за тем, как Рим содрогается от грозной поступи варваров, верования которых ничем, по сути своей, не отличались от римских, кроме более первозданной наивности. Августин Аврелий, один из столпов западной христианской традиции, был очень радикален в отношении своих бывших собратьев язычников, презирая все полумеры и полутона. Мир лежит во зле, все суеверия, от которых предостерегал Бог евреев в Ветхом Завете и которые искоренял порой самыми радикальными мерами, о чем читаем мы на страницах книги Левит и Второзакония… Все эти суеверия, гадания и колдовство – у язычников! Вот вся их религия, потому что они рождаются и живут в тени первородного греха, и это очевидно. Эллины, и варвары – посмотрите на их образ жизни! Таков был личный нрав Августина Аврелия, естественное движение души новообращенного и общий дух его родных земель, которые Римляне называли Africa proconsularis, т.е. окрестностей Карфагена – города непримиримого святителя Киприана и донатистов, готовых пойти на раскол со всем миром за чистоту Церкви от всех, кто осквернил себя малейшим компромиссом с язычниками.
Немногим позже, после падения Римской Империи на Западе, когда половина известного мира упала в темные века, а двоеверие и разного рода язычество уперлось рогом против Слова Божия в своеобразной “партизанской войне”, средневековые латинские авторы всерьез рассуждали, имеют ли народные суеверия реальную разрушительную силу, основанную на контракте между колдуном и дьявольскими силами, или не имеют, и все это лишь глупости [10].
Так, например, Максим Туринский в четвертом веке, Рабан Мавр в восьмом, а Агобард Лионский в девятом утверждали, что законы творения не могут быть нарушены суеверными действиями. Суеверие не принесет никакого результата, если только через них не станут действовать демоны, изменяя реальность согласно воле колдуна. Другие авторы считали, что вся магия – лишь фокусы, иллюзии, создаваемые демонами в головах людей. Если в ранних средневековых источниках преобладала теория иллюзий, то поздние средневековые авторы отошли от нее и стали утверждать реальность и действенность суеверий. Эта позиция подробно изложена в знаменитом “Молоте ведьм”. Суеверие – это буквально договор, завет с самим дьяволом! [11].
Мы увидели, что superstitio (суеверие) – всегда malefica (зловредно), в устах ли римского консула, христианского апологета, видного богослова илм философа, инквизитора или мистика на Западе. Даже после “научной революции”, пройдя сквозь фильтр рационализма, это слово дойдет до наших дней с неизменно отрицательной коннотацией: пусть теперь уже не в качестве сделки с дьяволом посредством слов и ритуалов, но как недостаток точного знания о мире и ложные представления о нем, от “суеверия” несет той же анти-общественностью, маргинальностью и злобой, что делает ее достойной искоренения, требует политических мер.
Забегая вперед, скажу, что именно этим словом одни христиане стали называть других во время религиозных войн в Европе, физически и социально истребляя “суеверных” из своей среды. Именно суеверными протестанты называли католиков, именно с суеверными “предрассудками” боролись марксисты – наши, христианские еретики родом из XIX века.
“Суеверное” отношение к иудеям
Святой Иероним, сам того не ведая, заложил настоящую бомбу замедленного действия под самый фундамент, в самую матрицу западного отношения к иным религиям и культурам. В конце концов, в переводе на латинский язык “пророчество” Феста в отношении обвинявших Павла Иудеев звучит так: Но у них были к нему некоторые вопросы по поводу (их) собственного суеверия и по поводу умершего Иисуса, о котором Павел утверждал, что он жив (Деян.25:19)
[Quæstiones vero quasdam de sua superstitione habebant adversus eum, et de quodam Jesu defuncto, quem affirmabat Paulus vivere] [12].
Синодальное “богопочитание”, греческая, — пусть порой и избыточная – бого-боязненность (δεισιδαιμονία) теперь является опасным общественным явлением, темным суеверием, оправдывающим практически все политические меры по своему устранению или хотя бы контролю.
Может быть, это обстоятельство внесло свой вклад в отношение к иудеям латиноязычного Августина, первой скрипки западного богословия, который считал, что униженное состояние иудеев является своего рода знаменем правоты христианства?
Язычники называли последователей Назорея “суеверными”, подозревая их в устроении кровосмесительных оргий и ритуальном поедании плоти младенцев. Некоторые из них, такие как Плутарх, называли этой кличкой и иудеев – за трусость и скрупулезность в исполнении законов “жестокого Бога”. Быть может, оказавшись в христианском словаре и на страницах Нового Завета, это слово стало слишком удобным путем нетуда? К тому, чтобы уже христиане начали обвинять евреев во всех этих грехах, запрещать иудейский культ, а иногда и пытаться обратить евреев насильно, будто бы надев на себя мантию римских судей и префектов, своих прежних гонителей?
Может быть, августинец Мартин Лютер потому выступил против “традиционного” латинского отношения к евреям как сплошь суеверным богоубийцам и каннибалам, что его Христианская совесть не позволяла это терпеть? Это был 1523 год, памфлет “Иисус родился евреем”. А потом не под тяжестью ли груза этого слова он изменил свое мнение на противоположное, что евреи начали уже от его политических гонений защищать “суеверных” папистов на государственном уровне? 1543 год. Памфлет “О евреях и их лжи”.
Все это – темы для множества книг. На некоторые из этих вопросов мы постараемся найти ответ, а в следующей части нашего пути посмотрим, как Церковь на Западе старалась обезвредить мину “суеверия” словом и делом, богословием и миссией.
Максим Григорьев
Источники и примечания:
- Подмарькова М.В. Введение к русскому переводу трактата Плутарха “О суеверии” [Περί δεισιδαιμονίας]. — URL: http://simposium.ru/ru/node/9845#_ftn2
2. См.THAYER’S GREEK LEXICON, Electronic Database. — URL: https://biblehub.com/greek/1174.htm
3. δεισιδαιμονέστερος – от слов δείδω боюсь, and δαίμων божество, демон.
4. “Бог ведь — это надежда для доблестного, а не оправдание для малодушного”, — см. там же.
5. Actus Apostolorum 17:22. URL: https://www.bible.com/ru/bible/823/ACT.17.22
6. В Вульгате использована форма множественного числа от слова superstitiōsior, которое есть сравнительная форма прилагательного superstitiosus.
7. Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати Цезарей. Нерон. URL: https://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1354646662.
8. О якобы христианских “литургиях” с ритуальным каннибализмом и кровосмешением пишет в красочных подробностях Меницуй Феликс.
9. Seckler M. ‘Aberglaube’ // Lexikon für Theologie und Kirche, Herder, Freiburg – Basel – Wien 2006, том 1, кол. 42.
10. Там же.
11. «Pactasignificationum cum daemonibus inita» – см. там же.
12. Actus Apostolorum 25:19. — URL: https://www.bible.com/ru/bible/823/ACT.25.VULG