Райнер Мария Рильке

Рильке считал, что современные люди часто не чувствуют Бога, а играют в религию, которая становится для них выполнением внешнего. А, между тем, церковь Христова существует, чтобы каждый мог бы во всём дойти до сути и жить высотой и светом.

И здесь роль поэта снова сближается с ролью старца-наставника — и тот и другой ведут человека на глубины бытия, где Бог — реален и важнее всего остального.

Для Рильке религия и красота тождественны, ведь Господь делает прекрасным всё, чего только коснётся.

На православной пасхальной службе Рильке пережил два откровения: всеохватную реальность Бога, проницающего мир, и важность своей миссии в мире — дела умножения красоты и света. Поразительным образом открывающаяся сердцу красота Христа ведёт нас и к мысли о том, для какой высоты мы созданы и существуем. Мелкий человек и другим внушает мысль об их мелкости. Тёмный — говорит, что всё везде плохо. А великий и светлый Бог дарит нам быть красивыми и узнать, что Он уже всё управил, и никакие малые наши препятствия не помешают нам прийти в свет!

И неудивительно потому, что поэт говорил: «Это была моя Пасха, и я думаю, мне хватит ее на целую жизнь”. И, подобно многим европейцам, коснувшимся православия, он назвал это чувство «Возвращением домой», ибо, как говорил о том Вордсворт: «Он — наш дом».

Рильке с поэтической гениальностью замечает, что Бог возрастает в душах людей православной России постепенно, что каждый человек и каждый отрезок пространства меняются по Его рукой и в Нём. Поэт, наблюдая этот рост Царства, пишет: «Уже пять недель, как я нахожусь в России, словно на родине моих самых неуловимых желаний и неясных мыслей. И уже в Москве я сразу заметил: вот она, страна незавершенного Бога, где из каждого людского жеста струится, как бесконечная благодать, теплота Его созревания».

Вдохновлённый Литургией поэт именно в России впервые ощущает себя творцом, способным к «созиданию божественного». Не знакомый с богословием он стремится как умеет передать чувство всепребывания Божьего, чувство благодати и хорошести мира. Он далеко не всегда находит для этого удачные слова, но его религиозный опыт впервые переживаемого Бога несомненен.

До прибытия в Россию и посещения храма Рильке считал, (подобно Ницше), что понятие «Бог» изжило себя, и никто уже не знает доподлинно, что это такое. Но Литургия открывает поэту Бога как участника его жизни и жизни мира, и этот опыт Рильке уже никогда не забудет.

Литургия дала ему пережить предметы и вещи как оболочки для благодати, как вещный мир который проницает Господь. Рильке пишет: «Россия граничит с Богом» — и этот опыт поэта нам следует понимать в контексте Литургии, открывающей мир именно как Господень. Иначе он мог бы сказать, что бытие граничит с Богом, но видно это только сквозь молитву и храмовую службу, сквозь личную встречу с Христом.

Рильке говорит, что всё это дало ему возможность «ощутить, что я, находясь среди других людей, посвящен в их братство». И он понимает, что именно в людском братстве а не европейском индивидуализме живёт переживаемая им красота Бога.

Рильке принадлежал к тем блаженным, кто видел, что ни мысль, ни чувство, ни действие не могут быть завершены, пока в них человек не обратился к Богу. Ибо вне Него всё — есть либо ущербность, либо ожидание Его пришествия. Потому Бог должен присутствовать даже в нашем молчании о Нём.

Рильке поступил секретарём к Родену, потому, что увидел в нём способность смотреть на время из вечности, и он понял, что в этом сущность и поэзии и жизни вообще.

Чем Рильке так вдохновлял Цветаеву? Своей предельной обращённостью к высоте. В нём не было ничего от столь ненавидимого ею мещанства. И, больше, — в нём не было ничего, что было бы мимо сути. Только тот, кто годами томится слушая пустые разговоры знакомых и ждёт того, кто заговорит, наконец, о поэзии и о Боге — поймёт Цветаеву в этом порыве её души. Ибо стремясь к Рильке она стремилась к свету Господню.

Цветаева пишет Рильке: «Поэзия — уже перевод, с родного языка на чужой — будь то французский или немецкий — неважно. Для поэта нет родного языка. Писать стихи и значит перелагать. Поэтому я не понимаю, когда говорят о французских, русских или прочих поэтах. Поэт может писать по-французски, но не быть французским поэтом».

И этот язык на котором говорит поэт есть язык Духа Святого, язык благодати, есть само зрение истины в которое облекаются слова поэта. Потому истинный автор не русский или английский, но Божий, как и литература бывает либо причастная Духу либо нет.

Рильке всю жизнь прожил вне политик, войн, экономик и вообще вне мира сего. Он ещё раз явил земле, что ценно тут только вечное и причастное Духу, а всё остальное не стоит того, чтобы тратить на это своё бессмертие…

Пройдя курс европейского образования Рильке придет к мысли, что в Европе ему не хватает чего-то самого главного для него как для художника и мыслителя. Это главное он найдет в России и в Боге. Просто потому, что великому человеку невозможно существовать без Бога, и если он не знает Его, то томится и угасает.

В Европе Рильке видел практицизм и тотальную бездуховность. Он, вслед за Хайдеггером, мог бы повторить, что «Запад ‒ это мышеловка, где произошла утрата смысла бытия».

В Москву Рильке приехал в канун Пасхи 1899 года. Он остановился в гостинице, которая окнами выходила на Иверские ворота Кремля и был потрясён множеством народа, шедшего к часовне, где находилась икона Иверской Божией Матери. Поэт позднее скажет, что в первый же день его охватило восторженное чувство от России, а по сути ‒ от близости Господней, которую его тончайшая душа тогда ощутила.

Европейскую цивилизацию он считал мёртвой, на Западе ему не хватало реальности религиозного чувства, без которого он не мог жить. Не побоимся сказать, что ему там не хватало реальности святости, которой он не находил ни в одном из западных вероисповеданий, и по которой так томился сердцем.

Именно поэтому в СССР Рильке считался чуждым буржуазным поэтом. Известно мнение Фадеева, высказанное им в 1950 году: «А кто такой Рильке? Крайний мистик и реакционер в поэзии».

Поэта жаждущего святости в СССР не признавали и не печатали.

Из множества других авторов XX столетия, больших и малых, Рильке имел достаточно смирения, чтобы восхищаться Богом, преклонять перед Ним колени и вручать Ему свою жизнь и славу. Потому многие из тех, кто вспоминал о нём, говорили о его неприметности. В Рильке не было и следа романтического байронизма, он не был похож на поэта внешне, не был, по выражению Сэлинджера «каким-то шизиком с длинными кудрями…».

Стефан Цвейг, хорошо знавший Рильке, оставил в своей книге воспоминаний «Вчерашний мир» такое его описание:

«Никто из поэтов начала века не жил тише, таинственнее, неприметнее, чем Рильке. Тишина как бы сама ширилась вокруг него… он чуждался даже своей славы. Его голубые глаза освещали изнутри его лицо, в общем-то неприметное. Самое таинственное в нём было — именно эта неприметность. Должно быть, тысячи людей прошли мимо этого молодого человека с немного славянским, без единой резкой черты лицом, прошли, не подозревая, что это поэт, и притом один из величайших в нашем столетии».

Рильке, пишет Цвейг, принадлежал к особым поэтам, для которых важно искусство, а не имидж и не реклама. Это были «поэты, не требовавшие ни признания толпы, ни почестей, ни титулов, ни выгод и жаждавшие только одного: кропотливо и страстно нанизывать строфу к строфе, чтобы каждая строчка дышала музыкой, сверкала красками, пылала образами».

Для людей несведущих в классике это кажется само собой разумеющимся, но, между тем, сколь много авторов двадцатого столетия куда больше сил вкладывали в саморекламу и рекламу, чем в идеальность сотворяемого. Те же футуристы не столько писали, сколько устраивали акции саморекламы, и этим прославились куда больше, чем своим в общем-то примитивным творчеством.

В XXI же веке, когда литература существует исключительно ради заработка и держится на рекламе, позиция Рильке вручающего свою славу Богу вообще кажется юродством и сумасшествием.

Нужно так же понимать, что отношение Рильке к религии было далеко от ортодоксального, канонического христианства. Он страстно верует в Бога, но религию конструирует себе сам, так, как ему это кажется правильным. Потому в его стихотворных строках есть не только прозрения, но и ужасающие догматические ошибки, непростительные для автора такой величины.

И всё же его душе было знакомо дуновение божественной тишины, «веяние тихого ветра». Потому его раздражал шум, а в области чувств — любое проявление несдержанности. «Меня утомляют люди, которые с кровью выхаркивают свои ощущения, потому и русских я могу принимать лишь небольшими дозами, как ликёр» ‒ говорил он об этом.

При этом Библию поэт называет одной из своих любимых книг, но читает её нецерковным взглядом. В России он почувствовал реальность Бога на Литургии, но дальше этого чувства не пошел, не предпринял над собой аскетического усилия, довольствуясь тем, что имел от рождения склонность к подлинности. Да и свой разум он не возвёл на крест церковной догматики, ведь для этого пришлось бы отказаться от выстроенных им самим представлений о Боге в пользу апостольского и святоотеческого знания, чего он тоже не хотел. Потому его вера ‒ болезненна, хотя встреча с Богом и восторг о встрече ‒ настоящие.

Он умел призывать в своих стихах к высокому, но не умел дарить счастье окружающим его людям, хотя многие и восхищались им. В этом смысле, ‒ в неумении делать людей счастливыми, ‒ он далёк от христианства.

Даже в своей семье он ‒ посторонний, не умеющий радовать близких человек. В 1901 году Рильке женится на немецкой художнице и скульпторше Кларе Вестхофф, у них рождается дочь, которую пара называет Рут.

Но поэту было тяжело вести семейную жизнь, он не находил себя в ней, поэтому вскоре Рильке оставил свою семью и начал скитаться по Европе, не имея постоянного дома, хотя, конечно, влюблялся в женщин, пусть и не страстно, а скорее поэтически.

Его Бог ‒ это не Бог христианства, а продукт его мнения. Рильке не ведает святоотеческой мысли о том, что выдуманные переживания в адрес Бога уводят от Него далеко.

Рильке всё время смотрит на христианство (и на ислам), но скорее как наблюдатель. Можно думать, что он далёк ещё и потому, что в его сердце не загорается желание послужить людям (поэзия тут не в счёт), ведь даже апостолу Павлу другие апостолы сказали не забывать благотворить нищим. Рильке именно не благотворит, и потому он при всём его таланте удалён от истины.

Не знает Рильке и Христа, не может оценить значение Его самоумаления ради спасения человечества.

Еще в школьные годы будущий поэт, по его собственному признанию, стал утрачивать традиционную католическую религиозность, разочаровавшись в христианском образе Христа как Сына Божьего:

«Теперь мне ясно, почему я не могу ни любить, ни понимать Его: как человек Он был бы столь божественно велик, но как Бог Он кажется настолько по-человечески малым!»

Если Запад видит во Христе именно человека, но не замечает Бога, то Рильке на манер Востока и России видит в Нём Бога, но не умеет заметить человека. Тем более не видит он Богочеловека. Потому интенции Рильке в поэзии не могут согреть читателя. Он ‒ великий поэт, но поэт далёкий от рая, от умиления, от катарсиса прикосновения Господня.

Совершенно трансцендентное понятие о Боге делает для него привлекательным ислам.

Перед началом Первой мировой войны Рильке совершает путешествия по Северной Африке, Испании и Андалусии, чтобы открыть для себя «континент ислама».

«…Вы должны знать, княгиня, что с тех пор, как я посетил Кордову, я стал почти яростным антихристианином, я читаю Коран, у меня местами перехватывает от него дух, я погружаюсь в него всеми моими силами, как ветер в органе… Мухаммед – это Ближайший; он прорвался к Единому Богу, как поток через первозданные горы…».

Но, конечно, Рильке далёк и от мусульманства, своего Бога, повторимся, он конструирует себе сам, и в этих конструкциях ошибочно всё, лишь его встреча с Богом реальна. Но духовную жизнь нельзя построить только на встрече, как это делают протестанты.

Обратите внимание, ‒ в протестантских храмах проповедь сосредоточена на том, что кто-то встретил Бога (пастор или прихожанин), а вот православные и католические священники говорят не о встрече, а о том, как жить после, как строить свою духовную жизнь, как усложнять своё о Боге представление, как в Нём расти.

Комментируя «Элегии» свой знаменитый стихотворный цикл, сам Рильке пишет:

«Если кто-то делает ошибку, прилагая католические понятия о смерти, ином мире и вечности к Элегиям, то он полностью удаляется от их истока и готовит себе всё более основательное их непонимание.

А ведь ничто так не уводит от Бога, как Бог придуманный!

Артём Перлик