После недавнего разговора о наследии Александра Солженицына мы решили поговорить о классиках золотого века русской литературы, о его отзвуках в серебряном веке и современности. Эта эпоха характеризовалась глубокими философскими размышлениями, отражающими сложные социальные и политические изменения в России. Литература стала зеркалом, в котором отразились стремления и тревоги общества, а также поиски национальной идентичности и смысла жизни. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский и стоящий особняком вне этого периода Толстой, сопоставимый с ними по своему масштабу писательского творчества — вот темы нашей сегодняшней беседы.
– Давайте все-таки уточним термины. Чаще всего говорят о Серебряном веке русской поэзии, подразумевая Блока и его современников, начало ХХ века. Раз есть серебряный век, должен быть и золотой. Золотым веком опять же русской поэзии принято считать лишь первую треть XIX века, когда работали Пушкин, Лермонтов и их современники.
– Между Золотым и Серебряным веком оказываются, например, Тютчев, Некрасов и Фет. То есть великие поэтические произведения могут создаваться и вне «веков». Кроме того, политическая обстановка Золотого века в Российской империи оставляла желать лучшего: война 1812 года, декабристы, и наконец правление Николая I, который не просто усилил цензуру, но сам старался быть ведущим цензором.
Почему же тогда Золотой век?
Золотой век – это благоприятное время для интенсификации литературного процесса. Как весной стебли и ветви наполняются живительным соком, так и общество начинает интересоваться литературой, создаются новые литературные журналы, возникают «цехи поэтов» (термин уже из Серебряного века), кружки, чтения – рождается или обновляется «инфраструктура» поэзии, простите за такое казённое слово.
То же произошло и в Серебряном веке, и как в центре Золотого возрождения стоял Пушкин, так в начале ХХ века его место занял Александр Блок. Который Серебряного века не пережил, с его смертью «век» в общем и закончился (отдельный разговор о советской поэзии 1920-ых годов).
Дерзну добавить к этому ещё Железный век русской поэзии – литературу «шестидесятников» от Вознесенского и Евтушенко до Высоцкого и Окуджавы. Оттепель послесталинских времён, успехи «железной» индустрии, целины, одних вдохновлявшие, других наоборот побуждавшие размышлять о маленьком человеке…
Что возможно ныне, в эпоху постмодерна? Может быть, пластиковый век или виртуальный. Но принцип тот же: общество внезапно становится литературоцентричным, формируется особая литературная среда. Возможно такое и в будущем, почему бы и нет.
– Пушкин прославился романом в стихах «Евгений Онегин», а Лермонтов – первым психологическим романом «Герой нашего времени». Под чьим влиянием их создавали Пушкин и Лермонтов? Что нового они дали мировой и отечественной литературе?
– О влиянии европейской литературы на Пушкина и Лермонтова написаны диссертации и монографии, а в этом я всё-таки не специалист. Повторять банальности из учебника не хочется, но одну банальность я всё-таки озвучу. И Онегин, и Печорин – байронические герои. «Паломничество Чайльд Гарольда» как раз-таки роман в стихах. У Пушкина в «Евгении Онегине», заметим, тоже есть дополнительная глава-травелог, в конце которой герой вместе с автором поедают устриц на берегу Черного моря.
Тогда место языка всемирного общения, которое занимает сейчас английский, занимал французский. Французский впитывали в семьях с пелёнок, а вот английский надо было изучать. (Пушкина-то положим европейским языкам в Лицее учили). Тем не менее поэты Пушкинской поры (Батюшков, Жуковский и другие) бросились переводить английского гения наперегонки.
Романтизм (скажем грубо — «любование Каином») был общеевропейским явлением. Немецкий романтизм, очень индивидуалистичный, повлиял позднее на Лермонтова и Гоголя. Во Франции преобладала то риторика братского революционного единения (тот же Беранже), то мрачно надо всем нависала тень Наполеона.
Почему же байронический герой? Он умный. Он холодный. Он одинокий, может быть демонически гордый, но не страстный. Вокруг него косная среда, провоцирующая его на вызов.
Печорин примерно таков и есть (хотя его автор и заявлял, что он не Байрон, он другой). А вот Онегин… С какой теплотой и одновременно иронией Пушкин относится к своему главному герою! Ну какой из Евгения Каин и Манфред. И в итоге получается «энциклопедия русской жизни», а не персонаж-байронит…
Если Пушкин нанёс на русскую литературную карту деревню, то Лермонтов – Кавказ. Север был «вреден» и для Пушкина, и он создал «Кавказского пленника», но поместить именно героя-байронита в кавказский антураж удалось именно Лермонтову. И оказалось, что «лишний человек», вечный странник отлично чувствует себя среди горцев – а чем он в сущности отличается от такого же жестокого одиночки Казбича? Вот и Бэлу погубили они оба и… И ничего, только отличный литературный сюжет.
– Не менее знаковым произведением столетия стал гоголевский роман «Мертвые души». Какие философские вопросы поднимает автор в своем произведении? Как они связаны с личными убеждениями Гоголя? Как «Мертвые души» повлияли на развитие русской литературы? Какие авторы и произведения испытали влияние этого романа и в каких литературных приемах, какие гоголевские образы получили наибольшее распространение в других книгах того времени?
– Сам Гоголь определяет своё произведение как поэму. В этом ирония: «Евгений Онегин» – не поэма, а роман, а «Мёртвые души» наоборот не роман, а поэма. В прозе.
Наша беда, впрочем и наш плюс в том, что вокруг Гоголя создано множество контекстов, и «Мёртвые души» мы без них воспринимать не можем. Интересно, как бы их воспринял Гоголь-моралист – в этой своей ипостаси, грани личности, не напрасно же он писал комментарии к «Ревизору» – «Театральный разъезд», где разъяснял, какие именно пороки он бичует. В этом помог ему ещё и критик Белинский. Много поколений зубрят первый том «Мёртвых душ» в школе и всем с первого взгляда ясно, кто в чём виноват.
Но давайте назовём вещи своими именами. «Мёртвые души» – проект незаконченный, для нас может быть и гениальный, а для автора неудачный. Автор задумал грандиозное полотно, странствие Одиссея, в первой книге – по аду, во второй – по раю (из ада в рай, напомним, Христос выводит души в момент Воскресения). Как и в случае с «Идиотом» Достоевского, при всех симпатиях к Мышкину, «князя-Христа» из него не получается. Не получается, как говорил по другому поводу о. Георгий Флоровский, «церковного синтеза из нецерковного опыта». А получается трикстер Чичиков, симпатяга, очевидным наследником которого является Остап Бендер и масса других персонажей-авантюристов (особая история с Чичиковым у Михаила Булгакова).
Кто эти «мёртвые души»? Буквально, это как бы сейчас сказали, паспортные данные умерших сотрудников для получения налогового вычета. Придумывая эти данные, Николай Васильевич тоже оторвался. Пётр Савельев Неуважай-Корыто, «во всю строку разъехался». Степан Пробка, «плотник трезвости примерной». Иван Колесо. Елизавета Воробей – «фу ты, баба затесалась, Собакевич подсунул». Каждую фамилию Чичиков ехидно комментирует, а после в сатирическом произведении «воскресит» на время и Булгаков «за заведующего — Неуважай-Корыто, за секретаря — Кувшинное Рыло, за председателя тарифно-расценочной комиссии — Елизавета Воробей».
Фамилии звучат смешно. Но фамилии должны быть у дворян, в том числе и двойные, а у крестьян нет фамилий, но есть семейные прозвища. Гоголь замешивает это всё на малороссийском материале. Получается классно. Но чем эти Корыта и Колёса виноваты, почему достойны сатирического значения мертвости? Тем что для Чичикова, для дворян они безликая масса?
С другой стороны, все из школы, благодаря Белинскому знают, что по-настоящему мертвы души Манилова, Коробочки, Собакевича, Ноздрёва, Плюшкина. Но почему? Ладно Плюшкин, хотя Гоголь всего лишь описал здесь психическое заболевание на фоне старческой деменции. Манилов, как нас тыкали с детства, не дочитывает книг. Кто их обязан дочитывать, тем более в наше время. У Собакевича всё крепко – и мебель в его доме говорит, «я тоже Собакевич». (Как раз ищу такую, подхожу к консультантам и спрашиваю, нет ли у них кресла, чтобы оно «тоже Собакевич»). А как Чичиков аппетитно закусывает в трактире перед встречей с Ноздревым («Поросёнок есть? С хреном и со сметаною? Тащи его сюда!»)
Русский писатель опять перестарался. Нам милы и Манилов, и Собакевич (как впрочем и Киса Воробьянинов, и Васисуалий Лоханкин), мы узнаем в них свои страсти, но вовсе не смешим отождествлять себя с мертвецами.
В общем, Гоголь создал текст, к которому заготовил ключ, но ключ этот потерялся. Не стоит забывать, интерпретируя его, что ключ всё-таки был. И тем не менее «Мёртвые души» давно живут в литературной своей отдельной, наверное, отличной от замысла, жизнью.
– В чем секрет успеха «Преступления и наказания» Достоевского? Почему он произвел фурор на Западе? Например, Альбер Камю называл себя учеником Достоевского, а американский режиссер Вуди Аллен даже снял фильм про подражателя Раскольникова.
– Для меня тоже загадка, почему именно «Преступление». У Достоевского и в других сочинениях хватает смертей, убийств, самоубийств. Свидригайлов стреляется. Кроткая прыгает из окна с иконой. Рогожин убивает Настасью Филипповну, видимо, во время садомазохистских игр. Фёдор Карамазов (та ещё «вошь», если выражаться языком Раскольникова), погибая, губит и окружающих. Шатова убивают, Ставрогин и Кириллов кончают с собой. В общем криминальные сюжеты и завязки на любой вкус. Они не страшны сами по себе, как у Эдгара По (хотя вспомнить расправу Раскольникова не только над старухой, но и над ее родственницей). Они и не абстрактны как у Артура Конан-Дойля или Агаты Кристи, где читатель больше любуется британскими интерьерами.
Достоевский позже других русских классиков вошёл в советскую школьную программу. Его сначала ругали (он критиковал революционеров!). Но Ленин когда-то отозвался о нём положительно, и в начале 1970-ых Достоевского реабилитировали. И, видимо, решили выбрать из его творчества самое «безобидное» и полезное для подростков.
Раскольников и сам практически подросток (у Достоевского в одноимённом романе это слово упоминается в ином смысле, там подростку Аркадию уже за двадцать). Он, как и многие плохие мальчики, опытно постигает страшное: если совершишь настоящее преступление (каким безусловно является убийство), ты просто заболеешь, сойдёшь с ума, начнешь меняться на физическом уровне.
Наказание за тяжёлое преступление – во многих древних культурах – смерть. Вокруг Раскольникова все грешники: и пьяница Мармеладов, и невольная блудница Соня, и Свидригайлов – и все они умирают или движутся к смерти. И только Раскольников зависает «в точке экстремума», держа в финале Евангелие, и может начать движение вверх, а может и не начать – может умереть заживо, а может и воскреснуть. (Надо полагать, что рядом с ним незримо воскресает и Соня).
Раскольникова иногда называют «сверхчеловеком». Давайте представим, что герой современного Голливуда, Рэмбо или Терминатор переживают то же, что Раскольников? Нет, они «идут к успеху».
Поэтому фигура Раскольникова и притягивает внимание разных культур и поколений. Но… Недавно на экраны вышло несколько серий «Преступления и наказания» в современных антуражах. Мармеладов – бомж, Раскольников – современный студент. Это вызвало дружное «фи», хотя казалось бы, те же заложенные механизмы должны так же сработать. Вероятно, дело в том, что великое произведение живёт отдельной от авторского замысла жизнью.
– Почему «Войну и мир» называют самым русским романом? Ведь во многом он описывает жизнь российской элиты с точки зрения Толстого и взгляд дворян на происходящие исторические события. А сам Толстой не является типичным христианским писателем (как тот же Гоголь или Лермонтов), а погружение в православную традицию характерно для всех классиков золотого века русской литературы.
– Вы несколько раз упомянули религиозность Толстого, попробую и я от неё оттолкнуться. В детстве, отрочестве и юности Лев Николаевич был малорелигиозен – но это как раз мы знаем с его слов, уже взрослого (сестра его все-таки стала монахиней, выбор был). Тем не менее как моралист он многократно обращается к христианскому учению, размышляет о Спасителе, – как сказали бы сейчас, находится в рамках дискурса.
Да в «Войне и мире» нет секулярного героя-аббата, как у Гюго в «Девяносто третьем». Но что собственно христианского в романе? Графиня Ростова, читающая «ужели одр сей мне гроб будет», Наташа в храме, витающая мыслями в облаках, Жюли, навязывающая Марье, книгу западного мистика, кажется Якоба Бёме, юродивые у княжны Марьи, которых та, боясь отца, не смеет провести дальше кухни. Фрола и Лавра, лошадиный праздник – у Платона Каратаева. Просто быт, как и самоотверженность Наташи, распорядившейся грузить раненых – лишь милая черта её характера.
Много научных работ посвящено историософской концепции «Войны и мира». Это так называемая «роевая жизнь» народов, которую Толстой противопоставляет «роли личности в истории», обрушивая своё презрение на гордецов – Наполеона и Багратиона. С большим усилием это можно дотянуть до хомяковской, вообще славянофильской концепции «соборности». Но Толстой не для натяжек, он наоборот любит отстраняться, упрощать всё, что может.
Почему «Война и мир» вошла в школьный литературный канон – догадаться несложно. Это лучшая, самая светлая книга Толстого о молодости человека. Её и надо читать в 16-17 лет. Девочки влюбляются, мальчики проявляют отвагу, иногда девушек сбивают с толку стареющие скуфы (насколько это применимо к князю Андрею), война приводит их к потерям, но в итоге все переженятся, и все будут счастливы, даже те, кто выйдет на Сенатскую площадь и отправится с семейством в Сибирь, как в рождественское путешествие. (Вот этого семейного уюта, во всяком случае жажды его, как раз немало и у Диккенса, и у других западных писателей).
Говорят, впрочем, что современному школьнику надо готовиться к ЕГЭ, а значит романа в срок не осилить, достаточно одной из экранизаций – кстати, может это не так и плохо.
Вспомним, как мы сами открывали первые страницы романа и …проваливались во французские диалоги в салоне Анны Павловны Шерер. Зачем-то Пьер ссорится с беженцем-аббатом, упоминаются загадочные Генуя и Лукка, затем князь Курагин рассказывает русско-французский анекдот. Русскому школьнику это должно всё душу вымотать, и если он не бросит чтения с первой главы, то поймет, что тут обижают хорошего человека – Пьера, остальные придурки какие-то, разве что Элен выделяется эротичностью.
Только Анна Павловна совсем не дура. Она блогер своего времени, она отменно разбирается в политике, она приглашает компетентного спикера (аббата), а Пьер как раз лезет под руку со своими юношескими максималистскими догмами о величии Наполеона. Но для Толстого, который смотрит на всё сверху (с верхней боковой полки плацкартного вагона, как это обыграно у нашего современника Григория Данского), и политика – суета, и тем более желание этих странных дворян показать себя компетентными в судьбах мира, если не вершащими их.
В вопросе Вы упомянули взгляд дворян. Толстой и сам был дворянином, писал о том, что знал, как и Островский писал о купечестве, а Чехов о мещанстве. Взгляд простого народа? В ХХ веке уже издавались фольклорные сборники народных сказаний о 1812 годе – где фигурируют и Кутузов, и не доживший до вторжения в Россию Суворов, и царь – всё как в «Войне и мире», только на одной-двух страницах примитивным языком. Кстати церковности в фольклоре тоже мало, возможно о ней умолчали советские собиратели.
И все-таки с тем, что «Война и мир» – самый русский роман можно согласиться. Это не приторная «русскость» с пришёптыванием (какая будет потом у Ремизова, а ещё у Личутина), это настоящая «энкциклопедия русской жизни» – как и «Евгений Онегин» и другие произведения нашей классики (не исключая, кстати, Тургенева, которого мы сегодня не упоминали).
Беседовал Кирилл Белоусов