К предстоящей годовщине со дня рождения Александра Исаевича Солженицына (11 декабря 1918 года) на вопросы основателя портала «Христианская Россия» о его наследии отвечает литературовед Юрий Эльберт.
– Как меняется восприятие социальной прозы Солженицына у разных поколений читателей? В частности на примере малых прозаических произведений «Один день Ивана Денисовича», «Матрёнин двор»?
– Хороший вопрос, потому что каждому великому литературному произведению разные эпохи, аудитории дают особые прочтения.
«Один день Ивана Денисовича» и «Матрёнин Двор» появились на свет в начале 1960-ых. Это время хрущёвской оттепели, когда репрессированные, в том числе Александр Исаевич, уже вышли на свободу, когда молодёжь, шестидесятники были охвачены энтузиазмом покорения природы – поворот вспять рек, освоение целины. В ответ стала поднимать голос «русская партия», из которой выросла потом литература «деревенщиков» (об умирании русской деревни).
Именно этим Солженицын и подкупил Твардовского, редактора «Нового мира», а когда тот не отважился опубликовать рассказ по своей воле и обратился за разрешением к Хрущёву – то и генсека. Иван Денисович – крестьянин, отлучённый от крестьянства. Он скучает по земле, но, выйдя из колонии, рассчитывает вовсе не землю пахать, а устроиться «красилём» — стать странником и авантюристом. (Сравним с героем «Калины красной» Василия Шукшина). Матрёна призвана быть монахиней, служить Церкви, но советская власть борется с религией – и одинокая старушка тихой праведницей доживает в деревне. (Вспомним, сколько таких сестёр, матушек, шептавших кафизмы и акафисты жило по колхозам после разгона обителей).
Рассказы были напечатаны в литературном журнале, но когда Солженицын принялся за «Архипелаг», их изъяли из библиотек. Они обрели новое качество – подслеповатые ксерокопии, перепечатки на машинке – самиздат, их стали воспринимать как запретную правду.
Соответственно, поколение Перестройки принимало их как правду, которую пытались утаить коммунисты, хотя и не смогли, как предупреждение о пережитой «мужичьей чуме» (выражение самого А.И.С.), которая не должна повториться.
Что могут эти рассказы дать современному читателю? Обратить внимание на стариков. Вот этот, вчерашний зэк, в морщинах, с окурком в зубах и бутылкой в кармане, похожий на бомжа – может быть, это освободился Иван Денисович? Вот эта одинокая старуха, рассматривающая продукты в супермаркете и кладущая обратно на полку – может быть та праведница, без которой не стоять селу?
– Расскажите о литературных новациях Солженицына. Лингвистических, направленных на ограждение русского языка от излишних иностранных заимствований — почему они не не прижились и были изначально обречены? О таких удачных находках как крохотки, похожих на японские хокку, но совершенно самобытных?
– Помните, что читал Нержин в Марфинской шарашке? В то время, как другие заключенные выбирали триллеры или соцреалистические романы, он заказывал в библиотеке словарь Даля. «Красное колесо» пронизано пословицами оттуда. Кроме того, Александр Исаевич опубликовал собственный «Словарь языкового расширения», где есть и народные словечки, диалектизмы, и лагерные. И это не просто «словарь авторской лексики». После сталинских репрессий многие тюремные слова (туфта, баланда, вертухай) вошли и в обыденную жизнь.
Крохотки скорее ближе к тургеневским стихотворениям в прозе. Они не холодны как восточные одностишия. Они пронизаны теплом, вызывающим читательское сочувствие, узнавание существующей и утраченной России, потому и названы они уменьшительной формой «крохотки».
– Как Вы оцениваете дискуссию Варлама Шаламова и Александра Солженицына об оценке опыта лагерного заключения?
– Два писателя совершенно не похожи друг на друга, разные жанры, разные художественные приёмы. Кстати, никакой особенной дискуссии не было, было ворчливое письмо Варлама Тихоновича, которое Александр Исаевич честно процитировал в «Архипелаге».
Шаламов описывает ужасы лагерного бытия. Безнадёгу, из которой возможен только один выход – смерть. Вспомним, каким рассказом открывается Колымский цикл. Человек заходит в каптёрку погреться, а урки видят новую фигуру и начинают играть в карты на его жизнь. Проигравший подходит и спокойно вонзает в жертву нож. Бывает всякое, но даже в самой жестокой тюрьме, наверное, такой беспредел не является нормой, но для Шаламова в этом суть лагеря.
Удивительно, как после этого жил, писал стихи, литературную критику сам автор, вернувшийся на Большую землю. Его собрание сочинений составляет несколько томов, и далеко не всё из них чернуха. Он хотя и закончил дни в психиатрической больнице, но не сошёл с ума, у него был какой-то полинейропатический диагноз.
У Исаича были иные ориентиры. Он не выносил приговоров стране, он мечтал увидеть её преображение, возрождение прежней, до-сталинской России. Он стремился не напугать читателя, а рассказать ему правду, доискаться до её исторических корней.
Заметьте, в «Иване Денисовиче» почти нет описаний беспредела. Люди делают бессмысленную для них самих работу (вообще-то они строят ТЭЦ, которая будет отапливать посёлок, но живут в посёлке охранники). Интеллигенты спорят о кино, читают московские газеты, едят колбасу из посылок! А Иван Денисович доволен тем, что покупает крепчайший эстонский табак. Только в финале Кавторанга уводят в карцер, но ведь он морской офицер, капитан второго ранга, он выдержит.
И там, где Шаламов пугает насилием и кровищей, Солженицын изображает серые будни, и читатель ужасается убожеству этого бытия – положению нищего раба, на котором находятся заключенные.
– Насколько сегодня актуальна моральная драма Глеба Нержина в романе «В круге первом»? Удалось ли ее отразить режиссеру Глебу Панфилову в его экранизации? Какое место должен занять гений в современном обществе? Какие рамки должны быть у его ответственности перед обществом и человечеством?
– Александр Исаевич лично читал сценарий, участвовал в съёмках, его голос звучит за кадром, он сам говорил, что доволен работой Панфилова.
Речь не только о месте гения – в этом и дело! Там есть настоящие гении – Дмитрий Сологдин, который один за всю шарашку создал чертёж шифратора – именно это устройство требует Сталин. Это Лев Рубин, разоблачающий дипломата, благодаря нестандартной методике работы со звуковидами. Это Герасимович, который мог бы создать «микроскопическую фотокамеру», но не хочет становиться «ловцом человеков» (христианская метафора здесь вывернута наизнанку).
Гениями руководят убеждения. У Рубина – марксистские, у Сологдина, как ни странно, монархические. А вот Глеб Нержин старается жить без идеологии, просто «жить не по лжи». Это не значит, что убеждений у него нет, он просто среди схем и теорий выбирает собственный путь.
Жить не по лжи – вот эти рамки. Или как формулирует другой персонаж романа, дворник Спиридон: «Волкодав – прав, людоед – нет». Не быть на стороне людоеда.
– Какими были отношения Солженицына с православным духовенством, епископатом РПЦ советских времен, знаменитым православным мыслителем Александром Шмеманом?
– Очень долгая история, в двух словах не ответишь…
Давайте так. С отцом Всеволодом Шпиллером, пока Александра Исаевича не выставили из СССР, – ровные отношения пастыря и духовника.
В начале семидесятых Александр Исаевич написал несколько открытых писем – Съезду советских писателей, Великопостное письмо Патриарху Пимену (где обвинял советское духовенство в замалчивании гонений на Церковь и заступался за гонимых священников Якунина и Эшлимана), послание Собору Русской Зарубежной Церкви.
Эти письма стали литературной классикой жанра. Как вы полагаете, какой могла быть официальная реакция? Митрополит Питирим (Нечаев) резко осудил письмо и после не раз ругал писателя. Не очень довольны были и «зарубежники». Зато митрополит Антоний Сурожский (Блум) назвал Солженицына «не только совестью Советского Союза, но и совестью мира».
Солженицына и о. Александра Шмемана связывали дружеские отношения, они не во всём друг с другом соглашались, и Шмеман высказывал недовольство этим в дневниках. У двоих великих людей были разные, хотя и пересекающиеся пути.
Итог можно сформулировать так: Солженицын прошёл мимо «сергианством», «зарубежничеством» и иными церковными искушениями ХХ века, но избрал собственный путь. Он причащался Святых Христовых Таин, а где, когда, в какой юрисдикции – пусть разбираются биографы (хотя вроде бы ни к каким неканоническим течениям он не причастен).
– Каким предстает писатель в собственных мемуарах и дневниковых записях, а также в оценках современников?
– Мемуары и дневниковые записи Солженицына пока не доступны – ни в печати, ни в литературном архиве РГАЛИ. Они должны были составить значительную часть тридцатитомного собрания сочинений писателя, однако его издание остановлено, хотя взявшееся за него издательство «Время» здравствует и поныне вполне благополучно. Изданы два крупных текста, которые можно отнести к мемуарам – «Бодался телёнок с дубом» и «Угодило зёрнышко меж двух жерновов». Это честный рассказ борца от первого лица.
Написано и немало воспоминаний о писателе, несколько томов выпустило в нулевые годы издательство «Русский Путь». Из иностранных критиков лучшее о Солженицыне по-моему принадлежит Жоржу Нива.
Те, кто ругает Солженицына, как правило не изучают его творчество глубоко, ограничиваясь ярлыками. Заодно они ненавидят и Пастернака, при этом «Доктора Живаго» тоже не читали. Ведь писатели издавались заграницей, а что такое издательства YMCA и прочие как не филиалы западной разведки?
Отвратительна брань Владимира Бушина, который пасквили совмещал с восторгами по поводу «Юности Энгельса» и прочих «ржезачей».
Предала писателя и первая жена – Наталья Решетовская. Но то, что из её воспоминаний издано уже в XXI веке – написано нейтрально, прочесть стоит. Впрочем, предала она его не в первый раз, и даже эти воспоминания по сути история семейного разлада. Перед кончиной Александр Солженицын и Наталья Решетовская созвонились и простили друг друга.
Особняком стоит мнение Владимира Лакшина – секретаря Твардовского. Он видит в Солженицыне великого писателя, но не может ему простить особенности отношений с Твардовским. И снова, у каждого свой путь.
Лучшая биография Солженицына на сегодняшний день конечно написана Людмилой Сараскиной и издана в серии ЖЗЛ. Есть ещё интересная, хотя и неоднозначная книга Льва Лосева (соратника Бродского, Довлатова, сотрудника «Костра», литературного критика) «Солженицын и Бродский как соседи»).
Сегодня, хотя семинар «Труды и дни» по исследованию работ Солженицына продолжается, само солженицыноведение поставлено на паузу, во всяком случае с его столетнего юбилея в 2018 году.
– Чем отличается мировидение и оценки советской и российской действительности у Солженицына и его современников?
– В разное время оно было разным. Молодой Глеб Нержин (а следовательно и сам писатель) верил в коммунизм, хотя и не в Сталина – это видно в набросках повести «Люби революцию» и в поэме «Дороженька».
Солженицын времён «Архипелага» разоблачал советскую ложь. Солженицын времён «Красного колеса» влюблён в предреволюционную Россию. Солженицын 1990-ых годов ужасается разрухе русского села и нравственному падению сограждан. И наконец Солженицын «последнего плёса» (так называется и один из последних документальных фильмов о нём) – твердит о народосбережении, о единении россиян. Можно отнести это и к возрождению «русского мира», который тогда понимался иначе.
Напомним и последнюю крупную работу Солженицына – «200 лет вместе», о взаимоотношениях русских и евреев. Одни называют книгу антисемитской (там есть такого рода нарративы, просто автор честно приводит все цитаты), другие благодарят писателя за то, что прочитав, сами антисемитами быть перестали, зато всё в головах встало на места. А у писателя как обычно особый путь…
– Почему Солженицын остается непонятым в современной России — и у народа, и у российской интеллигенции — будь то либеральной, будь то консервативно-националистической?
– Я бы не сказал, что он не понят. Забыт, не принят – может быть. Потому что он ни либерал, ни консерватор, и никогда таким не был. Он всегда оставался выше политики, и когда толпа качала его, и когда поднимала вилы. Впрочем, как и русский народ в целом: правда дороже идеологии.
Посмотрите на спектр фигур, которые появляются на страницах «Красного колеса». Царь Николай и Столыпин, офицер-генштабист Воротынцев и праведник-солдат Арсений Благодарёв, капризная, из Серебряного века Алина, профессорша Ольда (через «д») Андоезерская и нарумяненная Калиса (а где-то на заднем плане Ликоня и Зинаида, влюблённая в казачьего писателя), и тут же Ленин, Мартов, Кузьма Гвоздёв, Александр Шляпников, и тут же его мама и дед… Всё это похоже на картины Ильи Глазунова – широкое полифоничное полотно, где те, кого история признала великим перемешаны с людьми, на первый взгляд, обычными…
Главное завещание писателя – народосбережение, сохранение России. Но не забудем и другого его изречения: «жить не по лжи». Как важно это совместить!
Беседовал Кирилл Белоусов