В беседе с Иваном Ефименко, представителем проекта «Католики Башкортостана», мы узнали, как обычный юрист, в юности участвовавший в поисковом движении и ездивший по местам сражений Великой Отечественной войны, прошел путь от убежденного атеиста и юнкора до католического министранта и публициста.
— Вы родились на стыке двух ярких регионов — Башкирии и Татарстана, а также их культур. Как атмосфера родного города Октябрьского повлияла на ваш жизненный путь и ваше мировидение?
— Для меня привычно понятие дружбы народов, такого вот добрососедства, когда ты с детства общаешься с разными ребятами — татарами, башкирами, когда вы можете шутить друг про друга, но в голову никому не придёт оскорбить по национальному признаку. Когда родители собирались с родственниками, там тоже это проявлялось — кто-то крымский татарин, кто-то немец. У нас в городе немцев было очень много, потому что во время Второй Мировой сюда приезжали немцы с Поволжья, не по своей воле, конечно, но здесь оставались. Многие в конце девяностых и начале нулевых уехали в Германию жить. Но для моего слуха очень привычны и немецкие имена и фамилии. У нас очень много смешанных браков, каких только нет. Во время моего детства национальность не играла никакой роли, только когда в классный журнал сведения вносили. Взрослые выживали, мы росли. Но у меня осталось, что я не могу к какому-то народу пренебрежительно относиться. У всех же есть своя культура, история, традиции. Приходилось на татарских свадьбах бывать — ничего непонятно, но очень весело, тепло. Поэтому и башкирскую и татарскую народную музыку люблю. В последние годы появляются интересные проекты, которые можно послушать.
Второй важный момент — мой родной город небольшой, чуть более ста тысяч жителей. Я в нём прожил до шестнадцати лет, потом в Уфу уехал учиться. И я понимаю, как жить в маленьком городе, как жить в большом. Я могу понять всех людей, чего они хотят, что ощущают. Всегда какие-то тёплые чувства к самым простым людям у меня, хотя часто могу не принимать их точку зрения, не соглашаться с ней.
— В школьные годы вы пробовали себя в журналистике. О чём были ваши первые статьи в местной газете? Помогает ли этот юношеский опыт сейчас при ведении католического канала?
— Это была детская телестудия, которая называлась “Гном”. Сейчас очень приятно об этом вспоминать. Это был период, конец девяностых. Как я там оказался — вообще не помню. Студия находилась во Дворце пионеров (его по старой памяти так все называли и, наверное, называют). В основном мы снимали разные сюжеты, а их потом на городском телеканале показывали. Нас учили брать интервью, мы бегали по проспекту Ленина с микрофонами, оператор с нами, останавливали людей, задавали им какие-то вопросы. Помню хорошо, снимали сюжет про школьную форму, нужна она или нет. Тогда как раз начиналась вот эта история с формой. И помню, что большинство говорило, что никакая форма не нужна.
А в газете я оказался как юнкор, потому что в девятом классе мы с одноклассниками и учителями съездили в Москву на краеведческую конференцию всероссийскую, нахватали там наград, и я написал об этом статью. Её опубликовали, после неё ещё три раза печатался потом. Однажды в редакции даже попросили репортаж на один абзац написать о ремонте в своей школе. Такими были мои первые заработки — за статью около двухсот рублей мне платили.
Вообще с русским языком в школе у меня было неплохо. Учительница у меня была прекрасная до девятого класса. Отправляли меня на городские олимпиады, вторые и третьи места я занимал на них. Сочинения писал на шесть-восемь листов. У нас не было ЕГЭ, и нас всегда готовили к выпускным сочинениям. Даже через несколько лет на одном из первых “Тотальных диктантов” я получил “пятёрку”. Но в целом работа мой язык и слог сильно испортила, потому что в основном приходится языком канцеляризмов выражаться, а они ломают восприятие. Поэтому сейчас мне очень не хватает художественности.
— Участие в Вахте памяти в Смоленской области — это очень серьезный опыт для старшеклассника. Что вы чувствовали, когда находили тела солдат, и как это повлияло на ваше тогдашнее восприятие жизни и смерти?
— Участие в поисковом движении стало важным опытом, конечно. У нас в городе работал настоящий энтузиаст, педагог. Он каким-то образом с нуля создал поисковую группу “Живи, Земля!”. Туда и трудные подростки ходили и обычные. Суть движения была в поиске останков погибших во Второй Мировой войне. Огромное количество военных осталось после войны незахороненными — кого-то под берёзкой “прикопали”, кто-то “сгинул” в яме. Ну и поисковики выезжали. В Новгородскую область, в Смоленскую. Перед этим активисты архивы изучали, где какая часть стояла. Ну а я там оказался, потому что писал про них материал по краеведению. Как раз для конференции в Москве. Их руководитель, Равиль Акрамович, предложил: поехали, давай, тоже с нами летом. Мне тогда было четырнадцать лет. Конечно, интересно. Я в первый раз от родителей далеко уехал, и грустно было, но с другой стороны — это погружение в особую атмосферу. Полевая кухня, вокруг военные ходят. Мы играли, помню, в войнушку в настоящих окопах сохранившихся. Под ногами ещё гильзы валяются. Или кто-то мину находит. Смотришь — сапёры бегут. Ну и череп и кости приходилось в руках держать. Думал, будет страшно — нет, совершенно. Если о жизни и смерти говорить, то с тех пор ещё пошло вот это непонимание. Держишь череп в руке или кость, а ведь это человек был, кто-то его любил, кого-то он любил, а сгинул, и никто про него не знает ничего. Вот это ощущение личной трагедии маленького человека. На той Вахте Памяти более сотни тел захоронили, ещё у нескольких погибших удалось личность установить.
— Вы мечтали о службе в правоохранительных органах, но стали юристом в аграрной сфере. Не жалеете ли вы о том, как повернулась карьера, и что вам больше всего нравится в вашей нынешней работе?
— Снова повторюсь, мы жили в девяностые. Вообще, конечно, я уже в восьмом классе думал, что буду или на филологию поступать или на журналистику. Конечно, мечтал писать. А потом в девятом классе, если правильно помню, появился предмет “обществоведение”, и мы там законы стали изучать. И всё — влюбился. Вот за уши не оттащить было. И на журналистику рукой махнул. Там ещё шли по телевизору “Улицы разбитых фонарей”. Всё. Думаю: стану опером, буду убийства раскрывать. Но поступил не в МВД, а просто на юриспруденцию в гражданский вуз. И всегда вот об одном мысли были — про гражданское право даже слышать не хотел, а по уголовному у преподавательницы любимчиком был. И даже после четвёртого курса, пока был на практике в городском отделе милиции, мне говорили: “Переходи на заочку, готовы взять прямо сегодня на работу”. Родители не позволили, а после пятого курса, после выпуска, обстоятельства сложились так, что я взял и пошёл работать юристом. Первое место работы — больница. И я в целом доволен, что так получилось. Я идеалист, и мои представления о правоохранительной деятельности были далеки от реальности. Это в кино условные Ларин и Казанцев могут быть сами собой, а в настоящей жизни всё иначе. Хотя, по иронии, большую часть жизни я работаю в сфере гражданского права, которое в университете терпеть не мог. А сельское хозяйство, где тружусь сейчас, очень люблю. Светлый, добрый труд.
— Вы называете себя неофициальным амбассадором Уральских гор. Какие три места на Урале вы бы посоветовали посетить каждому, кто никогда здесь не был?
— Всё-таки амбассадор Уральских гор у нас — более достойный человек и путешественник Олег Чегодаев. Но мне действительно нравится всем новым знакомым рассказывать о своём родном крае. На Южном Урале обязательно к посещению озеро Тургояк в Челябинской области, недалеко от Миасса — там невероятно чистая, как на Байкале, вода. Где-то даже слышал, что его называют “младшим братом Байкала”. Можно уплыть на середину — и всё равно видеть дно. Во-вторых, в Башкирии недалеко от Белорецка — гора Малиновая (их там три вершины, на которые очень легко зайти) и Ялангас (идти чуть дальше). Но это всё “тысячники”, виды шикарные, и пока идёшь, тоже красота вокруг. Чтобы увидеть настоящую русскую деревню в уральских горах — посетите село Кага, тоже в Белорецком районе. Там протекает, как и в Уфе, река Белая, но в том месте она ещё не полноводная, а мелкая и каменистая. Село тоже колоритное, со своей атмосферой и старинной церковью.
— Как вам удается совмещать плотный график (работа, двое сыновей, увлечение бегом, домашние животные) с активной жизнью в приходе?
— Очень хочется выспаться, потому что спать получается по пять-шесть часов, не хватает вот полноценного отдыха. Утром бежишь на работу, вечером тренировка, потом нужно какой-то материал на канал насочинять, и вот немного остаётся времени, чтобы с семьёй побыть. Семье спасибо, особенно жене, за терпение. Они уже давно могли бы запретить, сказать: “Папа, нам тебя не хватает”. Но стараюсь, насколько могу, и с ними побыть. Бегаю я уже больше десяти лет, неоднократно бросал, но снова начинал. Люблю бегать помногу и подолгу, вести диалог с самим собой в тишине.
Опять же, постоянно семью куда-то с собой тяну, во всех авантюрах они со мной. В общем, спасибо им. На самом деле, безумно люблю жену, с которой вместе уже двадцать лет, и детей. Ну а собака — это самое добродушное существо в мире, любовь всей семьи. Я за ней в Курган ездил. Здесь есть и проблема, наверное, потому что я начинаю подзабывать, чего я хочу сам для себя. Сюда — написать, этим — время уделить, там — поработать. Для самого себя, наверное, только бег остаётся, да чтение, и молитва келейная. В принципе, немало.
— Долгое время вы разделяли взгляды Карла Сагана, верили в науку и считали, что образованный человек не может быть религиозным. Что было главным триггером, который заставил вас усомниться в этой картине мира?
— Я помню, как я хотел “раскреститься”, вот ничего общего с христианством не хотел иметь. Но в интернете такой бред на эту тему можно найти, который для меня был ещё хуже, чем принадлежность к религии. Зато я зарегистрировался как член Церкви летающего макаронного монстра — для меня этого было достаточно. Но в целом, вспоминая нашу жизнь до января 2020 года, можно же сказать, что жили мы все спокойно. Конечно, были у меня кризисы экзистенциальные, но, по сравнению с тем, что после пандемии коронавируса началось — это такие мелочи. Да, наверное, рубеж 2019 и 2020 годов — это слом такой. Ты — маленький человек, понимаешь, как земля из-под ног уходит в том смысле, что от тебя мало вообще зависит. Китаец съедает суп из летучей мыши, условно, — а у тебя в Башкирии все планы рушатся. Хотя и до этого я понимал, что весь мой атеизм — это бравада, эпатаж. Но вот 2020 год заставил задуматься. Причём мы думали, что закончится пандемия, и заживём как прежде. Наивность.
В 2021 году у нас чуть старший сын не погиб. В первый день летних каникул упал с гаража во дворе. Хорошо, что приземлился головой на асфальт, а не на бордюр. А так — куча травм, два дня сам ходить не мог, я его по отделению нейрохирургии на коляске катал. Но организм юный, быстро восстановился. И после этого жена ко мне подходит: “Хочу покреститься и детей покрестить”. А до этого все годы все родственники бегали за нами: когда детей покрестите? А мы в ответ или отшучивались или отмахивались. Вот я посидел вечерок, подумал. Действительно же, я ошибочно считал, что всё в моей жизни зависит от меня. А это оказалось совершенно не так. И жена очень переживала из-за произошедшего, тоже в ней самоуверенности поубавилось. Поэтому сказал ей, что не против воцерковления, только пойдём к католикам. Мысль эта давно сидела, потому что я был очарован в своё время базиликой Святой Екатерины в Санкт-Петербурге. Вскоре мы нашли общину в Уфе.
— Буддизм и космический экспансионизм — довольно экзотический багаж для будущего католика. Скучаете ли вы по временам, когда верили, что главная цель человечества — колонизация Солнечной системы?
— Я до сих пор мечтаю, что человечество Солнечную систему колонизирует. Здесь же нет противоречия с католическим учением. Но для этого люди должны друг друга полюбить, потому что очень много работы нужно сделать сообща. А возлюбить ближнего гораздо сложнее оказывается, чем Марс заселить. Мечта есть такая, да. Красивая же идея, романтическая. “На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы”. У Карла Сагана есть слова о том, что любая цивилизация, в теории, доходя в своём развитии до возможности космических путешествий, одновременно доходит и до способности уничтожить саму себя. Так и есть. У нас одновременно появились и космические корабли и ядерные бомбы. Вот что важнее для людей? У меня нет ответа.
— В предварительной беседе Вы упомянули, что в детстве видели веру только на примере бабушки. Как вы думаете, молилась ли она о вашем возвращении к Богу, и понимаете ли вы её веру лучше теперь, став католиком?
— Моя бабушка по материнской линии родилась в 1910 году в большом селе. Семья была крестьянская, но обеспеченная. И бабушка в юности пела в церковном хоре. И, соответственно, все молитвы знала, и я помню, как она утром и вечером обязательно читала правило. Но бабушка не стала навязывать детям религию, потому что понимала — в советские годы это было опасно. Сохраняла её в душе до последнего дня. Она была главой большой семьи, потому что семь выживших детей у неё было. Ну а внуков и правнуков без числа вообще. И единение родственников на ней держалось. Когда она умерла, ей было восемьдесят пять, а мне девять лет всего лишь. Конечно, она за нас молилась. Это были первые годы новой России, там в нашем окружении никто о религии не думал. Да и сейчас на меня смотрят как на “белую ворону”, потому что не принято что ли вот так глубоко верить.
— Ваша фраза «если и приду к христианству, то это будет католичество» оказалась пророческой. Чем именно католическая традиция зацепила Вас тогда, когда Вы еще считали себя неверующим?
— Мы с женой были в отпуске в Санкт-Петербурге, гуляли по городу. Каждый день заходили в базилику святой Екатерины на Невском. И так там было хорошо… Заходили просто посидеть и отдохнуть, без какого-то намерения духовного. И очаровали тишина, покой и умиротворение. Ещё и минимализм этот, простота во всём. Мимо, помню, сёстры проходили, священники. Никто даже не обратил внимания, что мы тут сидим, не сделал замечания. И нам в целом это чувство понравилось — где-то быть в священном месте и не чувствовать себя лишним, виноватым, неуместным. И я жене сказал в шутку: “Если станем христианами, то только католиками”. А потом мне случалось ездить в командировки в Казань, и там перед судебными заседаниями я заходил в католический храм, где сидел в тишине. Арбитражный суд как раз неподалёку там находится. В православную церковь мне всегда страшно было заходить, даже сейчас. На прошлой неделе оказался в православном храме, так красиво внутри было, решил сфотографировать, как закатные лучи на стены ложатся — благодать, так батюшка подбежал, отругал: нельзя у нас фотографировать. Хотя служба уже закончилась, люди расходятся домой. В католических храмах всегда легко себя чувствуешь, как дома.
— В 2021 году ваша жена решила креститься, и именно вы предложили искать католическую общину. Как она отреагировала на это предложение? Легко ли было сделать этот шаг вместе?
— Да, ранее я рассказывал, как мы пришли в Церковь. Жена к тому предложению моему о принятии крещения именно в Католической Церкви отнеслась с воодушевлением. После первой Мессы, на которой мы оказались, она мне сказала: “Я как будто дома”. И всё. Её так впечатлила эта Месса на русском языке, когда всё понятно, когда не боишься ошибиться, что тебя кто-то отругает. Ну и отец Томаш — он прекрасный человек, настоящий духовный отец. Невозможно уйти отсюда равнодушным было. А мы пришли всей семьёй, тогда старшему сыну было семь лет, младшему — четыре. Детям тоже всё понравилось, хотя у нас небольшой храм.
— В 2025 году вы стали министрантом (алтарником). Что для Вас значит стоять у алтаря во время Мессы? Изменило ли это Ваше внутреннее переживание литургии?
— Служить при алтаре я начал на год позже своего старшего сына, и он на тот момент уже опытным алтарником. Я учусь сейчас у нашего самого опытного министранта — Феликса. Он чуть ли не с самого образования общины служит, не одно десятилетие уже. И он же был моим восприемником, когда меня в общение с Церковью принимали. Это хорошая школа — понимаешь Литургию. С другой стороны, когда оказываешься в другом городе на Мессе, на скамье переживаешь её проще, без внутреннего напряжения, когда надо момент поймать, чтобы ампулки нести или в колокольчик звонить. Надо понимать, что это — не привилегия, а служение, и относиться ответственно. Священник и без тебя спокойно Мессу проведёт, но министранты создают красоту, наполняют литургическое действо объёмом.
— Осенью 2025 года Вы запустили проект «Католики в Башкортостане» в ВК и Telegram. Какую главную миссию Вы перед собой ставите?
— Мы ставили цель рассказать о католичестве в Башкортостане. Вот просто, что мы есть. Мы думали так: везде есть свои ресурсы, пора и нам. А мы не журналисты, не блогеры вообще. Но если никто не занимается, мы возьмёмся. Хотя вообще не знали, что делать. Не хотели мы точно “стать календарём” с описанием святых. В идеале у нас должны были появляться духовные свидетельства наших знакомых, которые рассказывали о том, как они приходили к вере. Но в итоге и про святых стали писать и интервью и просто статьи с размышлениями. И свидетельства появляются, только не такими темпами, как хотелось бы.
У нас команда была из пяти человек. Мария делала интересный Адвент-марафон и в целом к детскому контенту тяготеет, Татьяна новости из Алексеевки выкладывает, духовные размышления, Светлана (моя жена) фотографирует. У нас в первые месяцы очень активно писала Виктория, она также графическое оформление делала, потом она стала готовиться к постулату у сестер-евхаристок в Марксе, отошла от канала. Я договорился с ней о большом интервью, в августе мы собирались ехать в Маркс поддержать её при вступлении в формацию. И за несколько дней до планировавшегося отъезда в Маркс она погибла, утонула, спасая чужого ребёнка из реки. Нас этот случай сильно пошатнул, до сих пор не укладывается в голове. Вот вести страницу после этого или не вести? Продолжаем всё-таки. На самом деле, команда у нас хорошая. Дай нам Бог всем сил и вдохновения. Мы искренне хотим помочь собрать денег на строительство храма. Я знаком был по онлайн-общению со Станиславом Генриховичем Козловым-Струтинским. Он очень хотел нам помочь в сборе средств, хотел программу про нас сделать. И он сказал: “Люди будут жертвовать на людей, а не на стены”. Вот и хочется показать нашу жизнь. К сожалению, активность у нас не такая, как в больших храмах, но если что-то происходит, то обязательно рассказываем.
— Башкирия — регион, где традиционно сильны ислам и православие. Как местное сообщество реагирует на католический медиапроект? Сталкиваетесь ли вы с удивлением или стереотипами?
— Мы пока маленькие, чтобы на нас реагировать. Хотя я знаю, что как минимум двое православных подписчиков в нашей группе Вконтакте есть. На самом деле, у нас регион в большей степени светский. Тут спокойно к любому мирному учению отнесутся. Вот если станешь навязывать — могут спросить с тебя, а если ходишь в храм, общаешься с Богом — какие к тебе вопросы? А стереотипы большей частью были у меня в голове, когда я в Церковь шёл. Постепенно они развеивались. А вот так в лоб вопросы или упрёки, связанные с моей верой, я не получал. Всегда есть, что ответить, но, надеюсь, не пригодится.
— Какой совет вы бы дали человеку, который, как и вы когда-то, ищет Бога, но боится сделать первый шаг в храм из-за груза «интеллектуальных предрассудков»?
— Совет не дам, у каждого свой путь. Мне привели как-то пример святого Франциска, который, приходя в город, мог вообще ничего не говорить. О его вере свидетельствовал он сам, его поведение, его вид. И люди за ним шли. Вот если я живу таким-то образом, а люди проходят мимо и ещё смотрят косо, значит я что-то делаю не так. Значит где-то у меня самого или сомнения, или лицемерие припрятано, или злость. Надо работать над собой. Спросит человек, куда прийти на Мессу — дам адрес. Дальше сам решит. А прямо советовать или призывать кого-то я пока не готов да и не достоин.
Беседовал Кирилл Белоусов