«Москву-Петушки» мне довелось читать несколько раз. Впервые даже не читать: преподаватель литературы на излёте СССР где-то достал дефицитный журнал с её публикацией и отдал под чтение свободный урок: подростки вповалку лежали от хохота.
Потом на заре воцерковления я выискивал в тексте кощунства. Да Веничка не просто Каин и Манфред (потому что не желает в туалет после пива), он прямо-таки малый антихрист, ибо воображает себя на месте Христа. И в этом есть своя правда.
Потом ещё и ещё, с разных ракурсов, то с жалостью, то с отвращением, то в поисках чего-нибудь на статью о карнавальной культуре. Но признаюсь, меня «пробрало» лишь тогда, когда я перечитывал «Петушки» после документальной книги Натальи Шмельковой, последней его любви. Писатель уже умирает от рака горла, говорит как-то через трубку, но влюбляется в относительно молодую барышню, а супруга, чтобы утешить умирающего, им не препятствует (впрочем, после смерти Ерофеева она выпрыгнет из окна, оставив на зеркале билеты в цирк). Ирония сплеталась с эротикой, но что они могли делать в таком положении …только пить на неведомо чьих квартирах и дачах да говорить о литературе. Получилась длинная история о том, как умер сам автор, по сути с воткнутым в горло ножом, только хирургическим. «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду».
Период советского, брежневского Застоя я застал маленьким ребёнком. Впрочем в 1990-е, до которых не довелось дожить Ерофееву, люди вокруг спивались точно так же, и тоже «от безысходности». Но ведь не к своим редким собутыльникам и не к «ангелам» обращается Веничка? Быть может как раз к тем, кто, плохо перенося алкоголь, ощущает себя благополучным?
Благополучные и разобрали его по филологическим «косточкам». И водрузили его герою в столице нелепый скульптурный диптих на площади Борьбы. Над ним возвышается «сталинка», в которой жил когда-то поэт Давид Самойлов. Но поэту Самойлову досталась лишь мемориальная доска. Рядом Веничка, спотыкаясь, никак не может дойти до своей чёрной чугунной возлюбленной, потому что он заведомо не способен добраться в Петушки. Кстати, рядом, на той же станции метро и знаменитая Бутырская тюрьма-СИЗО. Москвичи безошибочно определили его как памятник пьянице, и современные товарищи Венички «по диагнозу» спят там на скамейках, иногда выкатываясь под колёса опасно близкого трамвая, идущего из Марьиной Рощи. Книг эти люди не читали, и не читают, а если бы и открывали, как Веничка, то не всё ли уже равно?
Венедикт Ерофеев крестился в католичестве, в конце жизни, но вряд ли когда после этого посещал храм. Об этом моменте вряд ли кто расскажет лучше Натальи Шмельковой: «..как-то спросила его, почему он до сих пор не крещен? Рассказал, что …приезжали уговаривать его даже священники. Заявил, что не любит православие за холуйство. Что если бы Господь дал ему еще два-три года, то написал бы книгу о православии. Сказал, что сейчас готов креститься, но что примет католическую веру. Попросил раздобыть книгу Карсавина «Католицизм». Предложил мне быть его крестной матерью. Спросила, почему именно я. Рассказал свой сон. Будто много дней шел он по безводной пустыне и умирал от жажды. Неожиданно появилась я и напоила его своим молоком (а это любовница, не забудем! – Ю.Э.)… Отправилась в костел Святого Людовика к отцу Станиславу. Преклонных лет латыш, на первый взгляд несколько надменный, выслушал меня очень внимательно.
Договорились, что крестить Ерофеева будут на Пасху, 17 апреля. В этот день католическая Пасха совпадала с православной. У меня уже был приготовлен для Ерофеева католический крест с распятием, привезенный моей матерью несколько лет назад из Польши, из Ченстохова… Пообещал: «Я эту Страстную неделю попробую жить всухую. А в Пасху наверстаем».. Сказал, что крестным отцом его будет старинный друг и наставник по университету филолог Владимир Муравьев…
Он был, как никогда, подтянут, чисто выбрит, в белоснежной рубашке. При всем умении казаться бесстрастным, не мог скрыть своего волнения. Правда, не упустил случая сострить: «Ты что, ведешь меня в КГБ?»..
– Почему так поздно креститесь? – строго спросил его отец Станислав.
– Я с тридцать восьмого года! – кратко пояснил Ерофеев.
– Молитвы знаете?
– Даже по-латыни. Проходил в университете, – ответил Веничка.
Начался обряд. Крестил ксендз Петр. Ерофеев не мог скрыть своего волнения. У него дрожали губы. Началась служба. Полились звуки органа. Запел хор. У Венички на глаза навернулись слезы. Причащались с ним, стоя рядом на коленях.
Слух о принятии Ерофеевым католичества быстро облетел Москву. Реагировали по-разному. Одни негодовали. Другие воспринимали свершившееся как эпатаж… Некоторые просто беззлобно посмеивались».
Пусть этот фрагмент, а не слюнявые собеседования с «алкоангелами» и не хохот над рецептом «Слезы комсомолки» будет сегодня памятью усопшему Венедикту Васильевичу. Плохому христианину, но кто из нас хорош? Для его героя Венички перспективы спасения не было. Для самого писателя? Бог милостив.
Алкоголь растворяет личность человека. И уже не важно, виновен он или не виновен, достоин любви или не достоин – растворяя себя в вине, он как бы принимает вину на себя. Увы это вина без возможности покаяния. Остаются на суд читателя, человечества тексты – слепки сознания. В которое Венедикту Васильевичу до Страшного Суда не прийти…
Юрий Эльберт