Барокко — это эпоха, которую часто представляют как время избыточности и внешнего блеска. Но на самом деле барокко — это великий поиск утешения и радости в эпоху хаоса. В XVII веке люди жили среди войн, эпидемий и тревог, очень похожих на те, что мы чувствуем сегодня.
Именно тогда родилось „учение об аффектах“. Композиторы верили, что музыка — это не просто самовыражение, а инструмент исцеления души. Считалось, что определенные звуковые сочетания могут буквально настроить человеческое сердце на покой, надежду или радость. Таким образом, можно сказать, что барокко — это наши человеческие попытки воссоздать „кусочки Рая“ здесь, на земле.
Но как зародилась эта жажда красоты? В солнечной Италии барокко стало ответом Католической церкви на глубокий кризис. Это была эпоха Контрреформации, борьбы с протестантами, когда искусство стало „Propaganda Fide“ — пропагандой веры через восторг. Духовенство понимало: чтобы достучаться до измученного сердца, нужно ослепить его красотой, показать величие Бога через торжество чувств. Храм превращался в „небесный театр“.
Среди величайших композиторов той эпохи следует назвать Клаудио Монтеверди, Арканджело Корелли, Алессандро Скарлатти, Джованни Баттиста Перголезе, Томмазо Альбиноне, и, конечно же, Антонио Лучио Вивальди.
Антонио Вивальди, которого называли „рыжим священником“, довел эту идею до совершенства. Его музыка — это не смиренный шепот, а яркий солнечный свет, врывающийся сквозь высокие витражи. Это триумф жизни и энергии, который должен был убедить каждого: там, где есть такая гармония и радость, смерти нет.
Одним из самых ярких его произведений является Gloria in D-dur (ок. 1715 г.). Gloria (Слава в Вышних Богу) или, в византийском обряде, “Великое Славословие” — это гимн торжественного богослужения с причастием в латинском обряде или гимн праздничной утрени в византийском.
В ту эпоху не было таких строгих правил в музыке, к каким мы привыкли сегодня. Композитор писал только “скелет” мелодии, так что исполнитель был сотворцом, обязательно вкладывая что-то свое и изменяя произведение под себя. Играть же строго, как написано, ничего не меняя, считалось признаком незрелости и дурного вкуса. В связи с этим, понятия “авторских прав” в нашем современном понимании тогда просто не было. Каждый исполнитель должен был уметь импровизировать.
К сожалению, сейчас в Италии практически утеряно искусство импровизации, есть только фантазии, которые отличаются от импровизаций тем, что импровизации рождаются в данный момент, здесь и сейчас, спонтанно, и, как правило, не фиксируются в письменном виде, а фантазии — это те же импровизации, вариации на тему, но обдуманные, подготовленные и зафиксированные.
Искусство импровизации развивается и процветает сейчас во Франции, Англии и США, Нидерландах и Германии. Итак, отправимся на север, в Германию, и мы. Здесь мы видим, как барочный блеск меняет свой характер. В колыбели Реформации, музыка становится более сдержанной, но невероятно глубокой. Мартин Лютер называл музыку „вторым богословием“ после Библии.
Для Иоганна Себастьяна Баха творчество было математическим доказательством величия Творца. Он часто подписывал свои рукописи „SDG“ (Soli Deo Gloria) — „Единому Богу Слава“. В его музыке господствует Разум (Ratio). Простая, всем знакомая, часто народная мелодия облекается в сложнейшую полифонию. Это символ того, как простая и хрупкая человеческая душа находит защиту и достоинство в божественной мудрости и строгом порядке небесных сфер.
Итак, И.С. Бах призвал барокко к порядку и подчинил строгим правилам. Идея сама по себе была хорошая, ведь не каждый способен импровизировать, и, вероятно, сделано это было и для того, чтобы музыка не была исключительно только для группы избранных, кто способен творить в моменте, но и для всех желающих учиться.
И, в связи с этим, нельзя не упомянуть важный, наболевший вопрос. Одни люди считают, что музыка — это математика, точная наука, где все подчинено правилам, которым надо тщательно учиться. Другие ставят во главу угла вдохновение, талант, “искру Божию”.
С моей точки зрения, необходимо и то, и другое.
Правила важны и необходимы, например, если несколько человек захотят вместе сыграть или спеть что-то, им нужно будет делать это по правилам, иначе стройного и согласного исполнения не получится. Или уж сочинять одинаково, а чтобы сочинять одинаково, тоже какой-то хотя бы минимум правил знать необходимо.
Но только с правилами, без вдохновения, человек может стать лишь исполнителем, пусть даже и блестящим. В то время как не зная академических правил, нигде не учившись, но обладая талантом, человек может творить шедевры.
И тот, и другой путь подразумевают усердный труд, и быть может, человеку, который учится исключительно на практике нужно намного больше усилий и ему намного труднее, потому что несмотря на свободу от стереотипов, приходится идти путем проб и ошибок. Так что никто не говорит, что если у человека талант, ему нужно гордиться этим, ничего не делать, не практиковаться, не развиваться и не осваивать новое.
А мы идем дальше. Барокко не имело границ. Оно текло как светящаяся река на Восток, достигая земель Беларуси, Украины и России, где встретилось с древней византийской строгостью.
Здесь тоже хочется внести замечание, люди часто путают понятие конфессии (то есть вероучения) и обряда (то есть внешней стороны служения и молитвы). Как например, часто говорят, что “у католиков и лютеран службы на русском, лавочки и орган”, “у православных службы на ЦСЯ и все стоят”.
В данном случае это вопрос не вероучения: католического, лютеранского или православного, а обрядов: латинского (того, что представлен у католиков и лютеран), и византийского (у православных и греко-католиков).
Итак, в византийском обряде музыкальные инструменты отсутствуют или почти не присутствуют, и тогда „живым органом“ становится человеческий хор. Так и возникло партесное пение и канты — духовные песни, объединившие западную многоголосную гармонию и восточную созерцательность.
Это мост между корнями, верой и этим великим инструментом.
Среди мастеров барокко византийского обряда нужно назвать Дмитрия Бортнянского, Василия Титова, Николая Дилецкого, Григория Львовского и других. За основу они брали школу итальянских мастеров, многие учились в Италии. Такое кантовое барокко поэтому легко ложится на орган и легко поддаётся импровизации.
Барокко — это не музейный экспонат. Мы встречаемся с ним каждое воскресенье в наших общинах. В современной католической традиции мы всё так же ценим ту самую итальянскую торжественность, которая превращает Литургию в величественное событие, приподнимающее нас над буднями.
В то же время в лютеранских приходах барочный хорал остается фундаментом, но сегодня он звучит более камерно и лично. Это, скорее, не „ гимн веры“, а тихий, доверительный разговор человека с Богом.
Итак, самое прекрасное в барокко — это его живая свобода. В те времена музыкант обязан был быть импровизатором. Играть только по нотам считалось признаком отсутствия таланта. Музыка была живым диалогом, рождающимся здесь и сейчас.
Может быть, нам нужно вернуться к этой прекрасной традиции. Ведь красота всегда рядом с нами, нам нужно только дать ей пространство, чтобы дышать.
Лариса Беляева