Богословие восточных католиков. Часть II. Цели и темы

В первой части нашего размышления я старался развенчать миф о “закабаленности” восточно-католического богословия, рабского положения его в латиноцентричном мире католичества, приводя конкретные исторические примеры.

(Ознакомиться с этими размышлениями можно по ссылке:
https://christrussia.ru/bogoslovie-vostochnyh-katolikov-chast-i-czenzura-i-svoboda/)

Можно и дальше развить эту мысль: униат может с сыновьим почтением и готовностью к послушанию критиковать и папское учение, и определения Вселенских Соборов. Даже униональных, таких как Ферраро-Флорентийский собор, и куда более радикально, чем его православные собратья, держащиеся от латинской схоластики и папского гонора “на безопасном расстоянии”: наши отделенные братья справедливо, как и мы, критикуют несовершенство формулировки Флорентийского собора о Сыне как такой же причине Духа Святого, как и Отец. Но мы можем пойти дальше, начав критику уже с преамбулы буллы Евгения IV Letentur caeli от 1439 г.:

“С согласия нижеподписавшихся, любезнейшему сыну нашему Иоанну Палеологу, прославленному императору римлян, и наместникам (locatentibus) нашим, почтенным братьям-патриархам, и прочим представителям Восточной Церкви¹”.

С каких пор, простите, восточные патриархи являются наместниками Папы?!

Согласно учению Второго Ватиканского Собора, епископы не должны рассматриваться как наместники Папы. Они – наместники и посланники Иисуса Христа каждый в своей поместной церкви, и «власть их не упраздняется верховной и вселенской властью, но, напротив, утверждается, укрепляется и защищается ею ибо Святой Дух нерушимо блюдёт форму правления, установленную Христом Господом в Своей Церкви²«. Так мы читаем вот уже почти 60 лет. Всего лишь 60 лет…

Так в каком же смысле наместники? В том ли, что изначальная значимость престолов Александрии и Антиохии на ряду с Римом была связана с апостолом Петром, его служением и наместниками, которых он оставлял за собою? Тогда что делать с Иерусалимом и Константинополем, обделенными таковой легитимностью и авторитетом?…

Конечно, мы понимаем, что богословие в стиле “епископ есть наместник Папы” является плодом Григорианской реформы. Оно сформировалось в те времена, когда Церковь на Западе боролась за свою независимость от новопровозглашенных императоров и королей в условиях феодализма, когда епископ был не только и не столько князем Церкви, сколько… князем. Иногда вполне буквально. Но что, если успех Церкви в деле эмансипации имел и обратный эффект? Если, победив акул феодализма она сама уподобилась им, догнав и перегнав? Вдруг именно это обстоятельство, что веком позже не позволило справиться с кризисом протестантизма, укоренившегося в умах нарождающегося нового сословия, не позволило тогда, в XV веке, навсегда устранить раскол с Востоком – братьями, из другой среды и культуры, которым предложены были критерии и требования слишком узкие, чтобы войти в т.н. “совершенное общество”, как стала называть себя Римско-Католическая Церковь? Может, общество сие стало однажды столь очаровано своим совершенством, что забыло о чем-то очень важном? Например, смирении.

Обо всем этом можно и должно рассуждать богословам, в особенности нашим, униатским. Ключевой вопрос – зачем? Затем лишь только, чтобы перемыть кости латинянам, показать себя перед православными, или отстоять хотя бы нравственное превосходство, компенсировав тем самым свою малочисленность?

Не стоит забывать о том, что у богословия не может быть иных целей, кроме как:

– воздаяние большей славы Богу через лучшее Его познание и восхищение Его величием;

– спасение душ, в том числе путем защиты оных от ересей и ошибок.

В этой связи и следует рассматривать восточно-католическое богословие. Опираясь отчасти на доклад³ доктора философских наук Брайана Бутчера, иподиакона из Канады, а также на свой опыт и понимание предмета, именно этот двойственный “герменевтический ключ” прославления и спасения я постараюсь использовать, излагая мысли.

Я думаю, это единственный путь. Ибо другие существующие подходы и рамки слишком конфессиональны, а потому предвзяты в ту или иную сторону. А еще оно слишком эгоцентрично, будто бы существование той или иной церкви, ее права и богословия упиралось в наличие или отсутствие “самоценности” или, хотя бы, инструментальной полезности в контексте взаимоотношений других “самоценных” субъектов – “Восточной” и “Западной” Церкви, как будто бы в полезность все упиралось.

Единственный здравый критерий оценки богословия вообще, и униатского в частности, иронично двойственен. Но, применив его, можно избавиться от христианской или академической “партийности”, несколько структурировать существующий спектр мнений. А спектр этот широк.

Взгляд с разных сторон

Одни видят восточно-католическое богословие бесстыдно эклектичным. Смешивающим Восток и Запад в винегрет – в литургии, таинствах, в догматике и богословии… Эта позиция более свойственна православным, хотя и среди униатов начала XX столетия эта мысль не была самой маргинальной. Взять например, равнознаменитых, но столь далеких друг от друга священнослужителей – митрополита Андрея Шептицкого и протоиерея Гавриила Костельника. Один, будучи истовым униатом, очищал Литургию от латинизации, а другой, до конца дней носивший латинскую сутану, в самой унии видел нечто противоестественное, подобное гидре, состоящей из из мутировавшего Рима и порабощенного им Востока⁴.

Другие видят не эклектику, а попытку уйти от ложной поляризации, снять вопросы, которые с самого начала были поставлены неправильно: “кого любишь больше – маму (Церковь) или Папу?” Такова, к примеру, русская католическая апологетика начала XX века – Волконский со своим бестселлером, Зерчанинов с двенадцатью томами мало кому известных “Записок сельского дилетанта”, которые он написал в царской тюрьме для вероотступников в Суздале.

Третьи видят в восточно-католическом богословии попытку синтеза Востока и Запада, создания чего-то принципиально иного, в то время как четвертые скорее узнают в униатском богословии мост – путь из варяг в греки, который не упраздняет различия, а позволяет им мирно, взаимовыгодно и во славу Божию сосуществовать друг с другом. Лично я знаю нескольких молодых людей с такими амбициями…

Подлинный критерий

Каждое из этих мнений имеет свое историческое и субъективное основание. Мы же, однако, должны исходить из того, что ни спор, ни согласие с православными, ни критика латинян, ни признание их многочисленных даров, ни единообразие, ни плюрализм, ни латинизация, ни де-латинизация – ничто не должны совершаться с иными целями, кроме как прославление Бога и спасение душ, что в приложении на нашу историческую перспективу формулирует одну явную задачу – единство христиан.

Единство ради Бога, Которому это угодно, и ради людей, которые пребывают в миру и терпят бедствия от его современного положения. Славы ради имени Его… и во славу людей Его – Нового Израиля, чтобы все народы познали единственный путь спасения, который во Христе Иисусе.

Теперь можно и наметить темы для богословия и диалога:

1)Долгая молитва и строгий пост.

“Сей же род изгоняется только молитвою и постом” (Мф. 17:17).

Эти слова Господа становятся особенно актуальны, когда все твердят о секуляризации и снижении роли религии в современном сытом демократическом обществе, в то время как на самом деле люди, громко заявившие, что “не имут служити”, служат самым разным богам и демонам, словно мы вернулись в какую-то хтонь.

“Понеже от века сокрушил еси иго твое и растерзал еси узы твоя и рекл еси: не имам тебе служити, но пойду на всякий холм высокий и под всяким древом лиственным тамо разлиюся в блуде моем” (Иер. 2).

Как люди служат богам своим? Какова, пошагово, динамика этого служения? Отдавая свое сердце, свое время, свои силы и свое здоровье. Жертвуя широким рядом своих возможностей ради какой-то одной конкретной реальности. Осушая океан “могу” в пользу одной драгоценной жемчужины, что лежит на дне.

Можно не спать ночами и работать днями напролет ради денег и успеха, можно – ради хмельного веселья клубов и хмурой ностальгии прокуренных кухонь, можно – ради того, чтобы всегда быть в информационном потоке, поддерживая уровень дофамина и серотонина бездонным как сам ад скроллингом новостной ленты, а можно – только ради своей семьи, своего новорожденного ребенка, лишь в родных полагая все свое упование, все мечты и все желания. Как правило, в пылающих объятьях наших душ, предназначенных Господу, подобно воску тает все, что Им не является.

Однако, и Богу истинному можно служить лишь делами веры. Постепенно, изо дня в день возлагаем мы на Его алтарь наше время, силы и возможности. И типов этих даров не так много. Это пост, молитва и дела милосердия. Золото, ладан и смирна.

Всякий, кто убеждает христиан в бесполезности первых двух (строгого поста и долгой молитвы) должен задаться вопросом: если всякий брак есть отказ от свободных отношений, а любая религия, по образу брака, есть система табу… От чего отказываюсь лично я ради моего Бога? Если же говорю, что отказываюсь от греха, но не могу отказаться от меньшего блага ради большего для себя и ближних – не лгу ли я себе? Или действительно можно всю жизнь “поститься” от блудных мыслей, корысти и гнева, не имея опыта временного укрощения плоти? Или подлинная милостыня, которая непременно ударит по карману, возможна, если к таким ударам лядвия свои мы так и не приучили, не обуздали чрево и не очистили сердце?

Воистину, и внешние по отношению к нам мыслители, привлекающие внимание миллионов потерянных людей по всему миру и в чем-то делающие нашу работу, ставят христианским церквам в укор то, что они много заботятся о комфорте и правах, мало требуя от современного человека, который ищет высоких требований, ответственности и смысла, и к слишком малому призывает своих прихожан⁵.

В чем дело?

2)Спасение: познать нельзя пережить

На Западе с самого начала большой акцент ставился на то, что Спасение уже совершилось. Его один раз и навсегда, для всего мира совершил Господь. Он дал нам Таинства, через которые мы приобщаемся к этому спасению, искупаемся, примириться с Богом. И это чистая правда. Но вот вопрос о наших делах, движении с нашей стороны навстречу Богу, всегда был болезненным: самые крайние ереси, произнесенные Кальвином и его сторонниками, предлагали поверить, что дела не важны, а то, вошел ты в число спасенных или нет, на Совете Троицы не только лишь предузнал, но и предопределил сам Бог. В этой картине мира все, что мы делаем, являет лишь знаки, по которым мы можем с той или иной степенью уверенности понять, в какой корзине очутились. То есть, наше личное спасение – это вопрос из области теории познания. Мы можем попытаться узнать, но не повлиять. По крайней мере, сколь либо радикально. Похожее, хотя и более умеренное видение имел Лютер. И оба ересиарха толковали блаженного Августина, делая это, конечно, вне Церкви и вопреки Ее воле.

Были, однако, проблемы и внутри католического богословия. Янсенисты тоже взяли за основу Августина, его борьбу с “полупелагианами”, и верили, подлинным духовным отцом имея отпавшего ригориста Тертуллиана, в спасение лишь немногих достойных, за которых принял смерть Иисус. В конечном итоге, они уподобились протестантам и стали отрицать свободу человеческой воли в вопросе принятии Божественной благодати, соделавшись своего рода “пуританами” кальвинистского толка внутри Католической Церкви в самом сердце вернейшей некогда ее дочери – Франции.

Все-таки, несмотря на великую распространенность янсенизма, утвердив на Оранжском соборе, что благодать Божия предшествует всякому человеческому движению навстречу Господу, Католическая Церковь не переставала утверждать важность человеческой воли. Хотя бы и не имея, стоя почти что двумя ногами на блаженном Августине, достаточной философской и богословской базы, чтобы объяснить, как именно.

Что значит принять Господа? Что значить “повелеть”, “проявить волю”? Просто произнести формулу? Произносить ее каждый день? Всякий раз после падения возвращаться в сокрушении сердца под спасительный купол освещающей благодати Божией? Принимать таинства?

Есть и на Западе средства, как придать человеческому участию в собственном спасении какую-то динамику: это епитимья, дела милосердия, чистилище, сокровищница заслуг святых, а если если по-нашему, то “дух мирен”, иже от Христа Иисуса, стяжав который, святой способствует спасению многих вокруг себя… За всеми этими терминами и образами присутствует Божественная реальность. Но все они довольно дискретны, то есть прерывисты и статичны, “юридичны” по своему происхождению, а также в значительной степени скомпрометированы протестантами и атеистами, ибо нет пророков в своем отечестве.

Динамика спасения – это бесконечная последовательность “статичных состояний”:

а) от худшего к лучшему или от лучшего к худшему (по св. Игнатию Лойоле в рамках его метода распознавания духов);

б) от состояния смертного греха к состоянию освящающей благодати;

в) от жизни к смерти, от смерти к жизни…

Все это свято и имеет место быть. Но человек не может мыслить лишь в категориях 1 и 0, да и нет. Жизнь человека сложна и требует сложной и постепенной динамики. Возрастания. Ибо если Бог есть Свет, то невозможно ограничиться лишь корпускулярной стороной дела, игнорируя свойства волны…

И здесь на помощь приходит Восток с наследием наших отцов, с глубокой аскетической традицией и вкладом монашества, с понятием о замаливании грехов, о покаянии длиною в жизнь. О стяжании Святого Духа и участии в Божественных энергиях – делах и качествах, имеющих некое… существенное, а не только событийное измерение.

Участие это достигается тем же, чем изгоняются злые духи. Благодать, данная апостолам и всей Церкви, усваивается молитвой и постом.

Запад помогает нам, восточным, не стать йогами и джедаями. Мы не своевольно и не своими усилиями аккумулируем “энергию космоса”, и не многими упражнениями достигаем “просветления”. Мы не добываем спасение или действительность исповеди тем, что молим о прощении и сокрушаемся о грехах. Мы даже не первые вопием Богу о помощи, но на Его протянутую руку отвечаем “Спаси!”. Бог уже простил, но исцеление займет время. Ты уже в мире с Богом, теперь иди и с Ним исправь все те бедствия, что учинил твой мятеж…И все же, если Запад обращает внимание на крест Иисуса, Восток помнит о том кресте, что каждый из нас должен взять, чтобы последовать за Ним в Царствие Божие. Чтобы уподобиться Ему, и вовсе не так метафорично и иносказательно, как студент, переписывающий курсовую, уподобляется мифическому Сизифу.

Обожение есть уподобление Богу и участие в Его таинственном бытии (2 Пет. 1:4). И это есть путь очищения, подобный лествице. Можно ли взять и поставить лестницу от земли до небес? Нет. Она не будет держаться в воздухе по одному лишь желанию человека. Лестница сия есть ни что иное, как Крест Господень. Но взойти по ней на гору Господню, встать на святом месте Его, может лишь тот, чьи руки чисты и чье сердце непорочно, тот, кто душу идолам не отдает и не клянется ложно (Пс. 23). Тот, кто берет крест свой и следует за Ним.

Эти сугубо восточные образы открывают перед человеком Запада и перед нашими собственными, подчас зашоренными глазами экзистенциальную перспективу собственного спасения. Дело длиною в жизнь. Дело, большее, чем одна лишь земная жизнь, идет ли речь о посмертном очищении, или же об участии в спасении других как святой на небесах.

Это касается не только самого пути, но и его цели – Царствия Небесного. Все элементы нашей собственной жизни с ее динамичностью заново входят в церковный контекст, когда спасение понимается не только и не столько гносеологически – как интеллектуальное видение Бога по св. Фоме – но онтологически. Бытийно. Как участие в Нем, уподобление Иисусу Христу по самому Его двойственному существу – очищая человеческое и приобщаясь Божественному, хотя и не по праву предвечного рождения, но по благодати, то есть – даром.

В самой жизни появляется “челлендж”, вызов, затрагивающий самые глубины человеческого сердца и рисующий перспективу, в которой нет места скуки, ибо дни лукавы, а ответственность за каждое действие велика. То, что я делаю или не делаю – имеет смысл! Я либо призываю, либо не призываю Святого Духа, строю или разрушаю Его храм! Бог пронизывает этот мир, Он как чистый целебный воздух, а я курил по две пачки в день с самой своей юности… Но Он поддерживает и исцеляет меня, если я, превозмогая боль от терминальной стадии рака горла, делаю глубокий вдох… Раз за разом…

Казалось бы, какое отношение имеет разница в “онтологическом” и “действенно-событийном” понимании благодати на Востоке и Западе с экзистенциальным кризисом множества современных людей? Не боясь скомпрометировать себя еще больше в глазах коллег и наставников по семинарии предположу, что слова “быть” и “жить” – неспроста являются синонимами и заменяют друг друга во многих языках, а противопоставление метафизики обыденной реальности – не так оправдано, как многих из нас учили.

3) Иерархия священства и иерархия святости

Католическая Церковь совершенно справедливо и праведно учит, что все крещеные, весь народ Божий, святы. Святость эта приобретается через крещение от воды и Духа во имя Святой Троицы, когда душа погружается в смерть и воскресение Господа Иисуса Христа.

Не менее права Церковь, и нет в том повода для раздора между христианами, что благодать Божия подается Церковью через семь таинств, учение, наставление и руководство, в самом формальном смысле: каноническое право регулирует не только и не столько взаимоотношение между юридическими субъектами… За всем этим юридизмом стоит та же цель – прославление Бога и спасение душ.

Восток же может лишь скромно напомнить, не умаляя таинств и институтов церковных, не отрицая ни права, ни установленного авторитета священноначалия, что кроме зримой иерархии и порядка в Церкви есть параллельная иерархия и порядок святости. Несколько тем для совместного размышления:

а) Святые на небе: друзья и защитники.

Правда, что все спасенные и ныне живущие верные состоят в “общении святых”… Но одни ведут брань на земле, вторые, не принеся при жизни достойных плодов покаяния, ныне за гранью смерти страждут и чают Христова утешения за гранью смерти, как мы поем во время панихид на великой ектении. Только третьи, находясь в блаженстве, ходатайствуют за нас и реально помогают первым и вторым, посылая от Бога благодать для тех, кто в окопах, и для тех, кто в госпитале.

Все это известно и латинянам. Катехизис Католической Церкви говорит об этом⁶ с римской простотой и лаконичностью. Однако, влияние современной духовной и философской атмосферы на Западе сильно мешает восприятию святых как ходатаев, заступников и помощников. Мышление века сего еще кое-как может переварить идею примера для подражания, но не реального заступничества в реальных бедах и искушениях, не ту идею, что молитва святых чем-то отличается от моей молитвы, чем-то ближе к Богу, чем-то более действенна. Более близка. Не потому, что Бог смотрит на лица, но потому что я – не святой Серафим Саровский. И это факт, известный еще ветхозаветным пророкам.

Восточное богословие и литургия могут помочь всей Церкви осознать эту реальность. Не для интеллектуального удовольствия и не для того, чтобы построить “более сбалансированную теорию Бога”, но для конкретных нужд людей, находящихся в бедах: в болезнях ли чая чудес по ходатайству святого Шарбеля, в грехах ли и зависимостях испрашивая благодать исцеления пред той или иной иконы Богородицы – Той, в Которой “Церковь уже всесвятая⁷”.

б) Святые на земле: Мария Египетская и Синодальный процесс

Правда, что среди всех святых верных, всего царственного священства Народа Божия существуют особо избранные и поставленные на служение Господом: епископы, пресвитеры и диаконы. Сама же Церковь, структурной своею частью, устанавливает и утверждает другие структуры: ордена, конгрегации, формы совместных сборов и решения вопросов, инструменты обратной связи и социальные лифты… Все, конечно же, во славу Божию, но…

Не станем забывать, что Пресвятая Владычица наша Богородица была выше всех ангелов и архангелов Божиих задолго до того, как была “официально” коронована Царицей Небесной по славном Своем Успении. Тем более высок был Ее статус перед апостолами, а также и перед всеми поставленными на служение представителями ветхозаветного священства – богоустановленного и действительного до Крестной Жертвы спасителя. По преданию, еще младенцем Мария была введена во Святая Святых – куда один лишь раз в год, не без крови за свои грехи и за грехи народа, входил Первосвященник.

Но давайте посмотрим на пример из жития Марии Египетской. В пустыне встречается священноинок и отшельница:

“[Зосима] же, преклонив колена, просил у нее благословения. Так же точно и она преклонилась пред ним, и долго оба один другого просили: «Благослови». Наконец подвижница сказала: «Авва Зосима, тебе подобает благословить и молитву сотворить, так как ты почтен саном пресвитерским и многие годы, предстоя Христову алтарю, приносишь Господу Святые Дары».

Эти слова еще больше устрашили преподобного Зосиму. С глубоким вздохом он отвечал ей: «О мать духовная! Явно, что ты из нас двоих больше приблизилась к Богу и умерла для мира. Ты меня по имени узнала и пресвитером назвала, никогда меня прежде не видев. Твоей мере надлежит и благословить меня, Господа ради».

Уступив наконец упорству Зосимы, преподобная сказала: «Благословен Бог, хотящий спасения всем человекам». Авва Зосима ответил «Аминь», и они встали с земли⁸».

Последнее время не утихают споры о том, можно ли священнику подавать благословение “парам в неурегулированных ситуациях” (второбрачным, сожительствующим мужчинам и женщинам), а также однополым парам. Основой для всей треволнений служит то, что на Западе под благословением чаще всего понимается некий акт официального одобрения Церковью того или иного дела, союза, объединения верных или самих христиан для получения ими необходимой благодати. Брачующиеся получают “лицензию”, благословение на свой брак, определенную благодать получают старики, больные, находящиеся при смерти… И чаще всего речь идет о священнике, который уполномочен эти лицензии и стипендии раздавать от имени Церкви. Как этакий нотариус. Папа Франциск решил расширить взгляд латинян на саму природу благословений в сторону того, что всякому восточному человеку известно по ситуации “батюшка, благослови!”, а сколь либо начитанному и воцерковленному – по этому эпизоду из жизни св. Марии Египетской и другим примерам из жизни святых и преподобных отцов и матерей нашей Церкви.

Все станет проще, если Восток поможет Западу увидеть и распознать широту природы благословения, которое не связано иерархией или обстоятельствами: «Благословляйте проклинающих вас… а входя в дом, приветствуйте его, говоря: мир дому сему; и если дом будет достоин, то мир ваш придет на него; если же не будет, то возвратится мир ваш к вам». И нигде не сказано, что в доме сем непременно будут жить семья, а не самарянка, у которой было пять мужей, и не два пожилых гомосексуалиста…

То же касается участия женщин в последнем Синоде епископов. Можно и, наверное, оправдано смущаться участием женщин в заседаниях иерархического органа управления Церковью, пусть и сугубо консультативного. Если смотреть на вопрос сугубо иерархически, с точки зрения структур, формального устройства Церкви, которое в основе своей от Бога и апостолов.

Но если смотреть на вещи с позиций иерархии святости, то ни один епископ, я уверен, не выступил бы против участия в своем соборе св. Марии Египетской, св. Терезы Младенца Иисуса, свв. Терезы Великой и Терезы Калькуттской, св. Ксении Петербургской или св. Анны Кашинской… Подобно тому, как поставленные Иисусом Христом апостолы не только не гнушались, но и великой честью почитали участие Приснодевы Марии на Соборе во Иерусалиме, где вся Церковь приняла Святого Духа, а Петр выступил с первым “постсинодальным посланием”, обратив несколько тысяч человек…

Ни Богородица, ни одна из святых дев и матерей никогда не были ни пастырями, ни исповедниками, ни совершителями Пресвятого Таинства. Однако, Церковь шире иерархии, а таинства рождения, смирения, святости, молитвы и заступничества за весь мир – это то, что принадлежит всем верным, и в чем Богородице нет равных между людьми.

Церковь на Западе, а потом отчасти и на Востоке, в значительной мере забыла об этой стороне жизни в Боге, откуда все эти проблемы с “женским священством”, диаконатом, пастырством… Вся эта клерикализация мирян – от бедности восприятия, в которой мы не были рождены, но оказались, промотав и потеряв что-то важное. Нечто, что мы можем снова найти на Востоке.

Можно говорить еще о таких темах, как “прикладной паламизм”, почитание мощей святых и чудотворность икон, деление пространства храма и всего мира на сакральное и профанное, роль чувства тайны и преклонения в религиозной жизни современного христианина, границы власти Церкви над Откровением. Можно также говорить об отношении к светскому государству, о роли священного в осознании и строительстве общественной жизни, происхождения власти и т.п.

Каждый из этих вопросов имеет отношение к богопочитанию и спасению человека в конкретной исторической ситуации. И нам, христианам Востока и Запада, необходимо обогащать понимание и спектр возможностей друг друга. И, быть может, о некоторых из них удастся поговорить подробнее в следующий раз.

Максим Григорьев