Богословие восточных католиков. Часть I. Цензура или свобода?

Начиная новую серию статей, посвященных восточному католичеству, а именно его истории и богословию, я решил разбить материал тематически в соответствии с теми вопросами и стереотипами, которые существуют в православном мире и светской дискуссии, и с которыми я сам сталкивался за свою жизнь.

И первое расхожее убеждение звучит следующим образом:

Православные богословы, у которых лишь семь Вселенских Соборов, во второстепенном разнообразие и во всем любовь – достаточно свободны в полете своей мысли, в то время как униаты, будучи католиками, скованы двойной цепью “вериг”, которые преемники святого Петра налагают на свою паству – множеством догматов прошлого и строгостью доктринального надзора в настоящем. Дескать, восточный христианин в единстве с Римом не может и не имеет права отстаивать ничего восточного, кроме пустой обертки, формы обрядов, которая, в свою очередь, только затем и нужна, чтобы “переваривать” Православие, встраивая то, что удалось от него откусить, в западную, сугубо томистскую и августиновскую парадигму.

Подобные мысли высказывал, если мне не изменяет память, даже о. Андрей Кураев, вышедший на проповедь, когда я был младенцем. А он был и остается одним из самых искушенных мыслителей среди публичных голосов. Вот, и сам я вырос в подобном убеждении.

Что уж говорить, действительно, после травмы Реформации, был в Католической Церкви такой период, когда “единым гласом” более походило на “единым строем”… Но именно восточные католики играли в истории Церкви роль “форточки”, из которой старикам на Востоке и на Западе тянуло неудобным сквозняком Святого Духа, сметавшего напрочь душные “схемы” изоляционистов из обоих лагерей. Приведу лишь несколько примеров.

Пример 1. Защита… и жесткая критика “filioque”!

Вот, казалось бы. Есть латиняне, у них “филиокве”, что бы это ни значило. А есть греки, у них оного нет. Выбирай, кто прав, и займи свое место в окопах бесконечной позиционной апологетической войны. Но не тут то было.

Герой Второго Лионского Собора, патриарх Константинопольский Иоанн XI Векк, был настолько стойким сторонником единства с Римом, что не отрекся от Святой Унии даже в тот момент, когда политическая ситуация совершила разворот противосолонь на 180 градусов – когда большинство его братьев-архиереев снова ушло в схизму и было полно резкого неприятия латинского богословия и вообще – всего латинского.

Низложенный на Соборе в Константинополе по воле нового Императора и заключенный под стражу, Иоанн не только не отрекся от Второго Лионского Собора, но продолжал писать письма своим братьям в защиту единства Западной и Восточной Церквей.

Естественно, в своей главной работе (“Апология”¹) он ревностно защищал “филиокве”, одновременно сравнивая латинян с умеренными пневматомахами времен Первого Константинопольского Собора!

Эти “умеренные духоборы” древности признавали Божественную природу Святого Духа, но не хотели называть Его словом “Бог”. Необходимость примирения с латинянами Иоанн Векк доказывал примером святителя Василия Великого, который не оправдывал несовершенство языка и терминологии своих оппонентов, но, видя их сущностную ортодоксию, единство христиан ставил выше терминологического перфекционизма. Патриарх Нового Рима, во изгнании уподобившийся своему предшественнику, святителю Иоанну Златоусту, в дисциплине “экуменизм” сравнялся не только со свв. Василием и Григорием, которых обильно цитировал, но и с преподобным Максимом Исповедником, который предельно похожим образом защищал православие латинян относительно исхождения Святого Духа перед пресвитером Марином Кипрским².

И все же Иоанн Векк был прав. Для греческого уха и каппадокийской богословской традиции “и от Сына”, грубо вставленные в Символ Веры на греческом языке – это соблазн, порождающий закономерные обвинения римлян в савеллианстве. Этот простой филологический факт признал через много веков и сам Римский Престол³.

Признал, однако, слишком поздно, и не до конца решил ту проблему, которую сам создал на Ферраро-Флорентийском Соборе, догматизировав учение вполне православное с использованием скандальной и двусмысленной для греческого мира формулировки, будто бы “скопировав” обрезанный машинный перевод латинского богословия и провозгласив Сына такой же причиной и таким же началом существования Святого Духа, как и Отец!

Конечно, это не первый и не последний пример вынужденного или произвольного косноязычия: огромное число “полуариан” не были согласны с термином “единосущен Отцу”, ибо этот термин был осужден Церковью незадолго до Никеи как выражение антитринитарной ереси Павла Самосатского – Отцами наиправославнейшего Антиохийского Собора 268 г. Волнения в Церкви после принятия Никейской формулы были ужасно велики, хотя Церковь и вложила в этот термин новое, истинное понимание. И, может, у Церкви не было иного выбора… Так или иначе, те волнения прошли, во многом благодаря святости участников тех событий и хлопотами императора Феодосия. А волнения от “филиокве” в отсутствии единой экумены, и даже в условиях бесконтрольной конкуренции малых “экумен”, никак не угаснут вот уже более тысячи лет… И все это время над укреплением и восстановлением единства работают люди непростого призвания. Пророки в своем отечестве, соблазн для иудеев и безумие для эллинов.

Не только современники из числа униатов, но и современные восточно-католические исследователи находят и в соборных текстах, и в догматической традиции, предшествовавшей Флорентийскому Собору, свидетельства в пользу ортодоксального и приемлемого для православного мира толкования этих формул⁴:

Бог Отец есть единое и безраздельное начало для Сына и Духа, Сын же участвует в исхождении Духа вторичным образом, в общении с Отцом, но предвечно и истинно, о чем писали Святые Отцы в разных формулировках и с разных точек зрения на протяжении всех первых веков христианства, и с чем согласны были даже даже отцы антилатинского собора в Константинополе 1285 г., который официально расторг Лионскую унию и осудил Filioquе⁵!

Глас ли это вопиющего в пустыне?

Пример 2. Спор с Папой Римским и другими латинянами на Вселенском Соборе в защиту Божественной Литургии и византийской анафоры!

На Ферраро-Флорентийском Соборе было несколько пламенных ораторов-униатов, которые спорили с латинянами до конца. В отличие от своих более молчаливых братьев-конформистов и в отсутствии знаменитого Марка Эфесского, который перестал посещать заседания по болезни, именно эти два поборника унии остались защищать восточную традицию в споре об эпиклезе. Митрополит Киевский Исидор и Виссарион Никейский, ссылаясь на паламитского богослова Николая Кавасилу, спорили даже с Папой Римским, не говоря уже про весь цвет латинского богословия того времени⁶! И каков был этот цвет: урожденные греки, из-за своего несогласия с партией паламитов перешедшие в ряды латинских доминиканцев, и лучшие из латинян:

“С другой стороны, латинская делегация, прибывшая на Собор, была весьма серьезной: все ее члены являлись профессиональными философами, отлично знающими творения отцов. В нее входили три ученых доминиканца: урожденный грек Андрей Хрисоберг, архиепископ Родосский; Иоанн Черногорский, архиепископ Ломбардский, и испанец Иоанн де Торквемада. Делегацию возглавлял кардинал Чезарини. Папа Евгений постоянно контролировал ситуацию и делал все, чтобы усилия делегации были бы хорошо скоординированными.”⁷

На униональном Соборе именно униаты отстаивали восточное понимание времени пресуществления Святых Даров перед латинскими томистами с их эксклюзивным упором на значимость тайноустановительных слов Спасителя и их произнесение в литургическом контексте.

В результате их действий (хотя я верю, что и со-действием Святого Духа) в  формулировки Собора не включили никакого осуждения Восточной литургии или предписания по удалению эпиклезы. Это избавило богословов и литургистов XX века от еще одного камня преткновения между православным востоком и католическим западом, а саму Католическую Церковь – от фатальной ошибки и утраты значительной части своего духовного наследия. Это делали униаты, в то время как большая часть их собратьев ушла так же просто и тихо, как и присоединилась к союзу, оставив на себе печать клятвопреступления, а в памяти – клубок непроработанных травм и предрассудков.

Но перейдем к другому примеру.

Пример 3. Святые вне Церкви?!

Всем известно, что тема границ Церкви в пост-тридентские времена истории Католической Церкви была особенно горячей и актуальной. Это обстоятельство, на фоне возобновленного и возрастающего со времен Льва XIII интереса к Восточным Церквам порождало горячие споры о том, возможна ли святость и допустимо ли почитание святых, просиявших и прославленных вне видимых границ Католической Церкви.

И споры эти отнюдь не были праздными. Речь шла о восстановлении единства. Какую жертву можно было потребовать от восточных христиан, приходящих к единству с Римом? От каких святых, быть может, почитаемых с детства, им следовало отказаться? А с какими можно продолжать духовное родство?

Отцы-отцами, и мир бы нам во всем мире, но… булла Unam Sanctam от 1302 г. гласит: «…эта Церковь, одна и единственная, имеет лишь одно Тело, одну Главу… это Христос и Пётр, наместник Христа (Vicarius Christi), а также преемники Петра, согласно тому, что Господь сказал самому Петру: «Паси овец Моих» (Ин. 21:17). Он говорит «Моих» вообще, не имея в виду тех или иных в частности; это подразумевает, что все они были поручены Ему. Если, следовательно, греки или кто-либо еще говорят, что они не были поручены Петру и его преемникам, они должны признать, что не являются овцами Христовыми, частью Его стада…»⁸.

Век же до того так писал Иннокентий III: «Мы веруем сердцем и исповедуем устами единую Церковь, не еретическую, а святую Римскую Церковь, кафолическую и апостольскую, вне которой, как мы верим, никто не спасается».

Как все это понимать и совмещать с реальностью действия Святого Духа среди отделенных христиан?

Известны дебаты, состоявшиеся на III Велеградском съезде памяти Кирилла и Мефодия между блаженным экзархом для русских католиков Леонидом Федоровым и известным латинским профессором Мартеном Жюжи – известным французским римо-католическим ассумпционистом и ученым⁹.

Жюжи утверждал, что святые в раскольнической Церкви, хотя и могли быть сами по себе, уровень их святости не мог превышать определенных пределов, ведь Бог не послал бы особенно великих даров тем, кто пребывает вне церковной ограды Рима. На это Федоров возражал тем, что о святости почитаемых в России мужей и жен, пребывавших вне полноты общения не по своей вине, но по незнанию, свидетельствует сама их жизнь, которую следует тщательно изучать.

В результате этой полемики, в Месяцеслов нашей (Российской Католической, византийского обряда) Церкви с благословения Святейшего Римского Апостольского Престола попали и святой Сергий Радонежский, и Варлаам Хутынский, и Никита Новгородский и другие святые русского средневековья, жившие до Флорентийского Собора.

Отчасти благодаря этой же полемике, среди всех прочих дискуссий начала XX столетия, Второй Ватиканский Собор представил свое более глубокое понимание границ Церкви и самого учения Церкви о себе самой, что открыло путь для дальнейших исследований и реформ, а также для частного почитания даже и более поздних святых отделенной Русской Церкви, праведность и чудеса которых не вызывают сомнения у пусть и разделенного с нами, но единым миром помазанного Народа Божия.

Это, безусловно, способствует делу единства Церквей “на земле”, особенно если мнение самой РПЦ будет учтено в дальнейших канонизациях такого рода – будь то канонизация блаженной Ксении Петербургской или кого из российских новомучеников.

Пример 4. Вселенский Монолит или Конфедерация Культур?

Католическую Церковь представляют этаким монолитом, где все ходят по струнке, строго следуя курсу партии (то бишь, Святого Престола). Давайте, однако, посмотрим один из самых ближайших примеров обратного.

Итак, первая сессия Второго Ватиканского Собора¹⁰. По велению Папы Иоанна XXIII в Рим приглашаются делегаты-наблюдатели из Московской Патриархии!

Уже тогда участие московских делегатов стало камнем преткновения: в то время как большинство восточно-католических иерархов относились к присутствию этой делегации с большим вниманием и дружелюбием, включая русинских униатов и представителей русского католического зарубежья во главе с епископом Андреем Катковым, группа из пятнадцати украинских епископов разными способами пыталась саботировать участие посланников Московской Патриархии в Соборе, публично напоминая о насильственном упразднении структур УГКЦ на Львовском псевдо-соборе 1946 года и репрессиях против католических иерархов в Советском Союзе.

Рим, в свою очередь, был заинтересован в улучшении отношений с Москвой. А также в дипломатическом решении проблемы “политических заключенных”, в которые были записаны, не без причины, украинские иерархи, пребывавшие в советских лагерях. Папа Иоанн XXIII всячески одергивал епископов украинской диаспоры и не поддерживал поднимаемой ими публичной шумихи, вынужденно мирясь, однако, с их позицией. То же можно сказать о русинах и русских из числа католиков, униатов, казалось бы…

Ну, например. Глава русского католического зарубежья по приглашению Митрополита Никодима Ротова был в Ленинграде в 1970 г. Можно ли представить подобный визит со стороны любого из зарубежных украинских епископов?

Таким образом, налицо удивительная палитра красок из религиозных и политических мотивов, двух разных правд трех разных народов, Апостольского Престола и его разношерстной паствы – тех, кто в полном единстве, и тех, что еще на пути…

Русские униаты, русины и Московская Патриархия… Украинские иерархи и националистические организации… Каждый – со своей болью и своей радостью, со своими симпатиями и бельмами на глазу. Со своей историей. И все это – на Вселенском Соборе Католической Церкви. А что же великий Ватикан? Ни цементного раствора, ни асфальтного катка не было, ни о каком монолите не могло быть и речи.

Воистину, может ли существовать какой-либо культурный и политический монолит между наследниками Западной и Восточной ветвей некогда единой Киевской кафедры? Между выходцами из имперских окраин и метрополии? Между теми, кто жил по одну и другую сторону железного занавеса и “черты оседлости”?

Чудо состоит в том, что между теми и другими было возможно и остается до сих пор евхаристическое общение – единство во Христе, которое превосходит все культурные и политические разногласия. Только в Католической Церкви возможно, чтобы “византиец” сослужил с “армянами”, а те могли причащаться по “несторианскому” обряду, не гнушаясь иногда и латинской службой. Чтобы греко-римская борьба шла по правилам и в пределах одной спортивной федерации, чтобы ни одна кровная вражда не расточила до конца Стадо Христово.

В следующий раз поговорим о современном состоянии и перспективах восточно-католического богословия. Потом о латинизации, культурном обмене и экуменизме. Унии и униатизме. О развилке на пути Православных Церквей и Церкви Рима.

Максим Григорьев