Принять христианство в традиционном мусульманском обществе — это всегда шаг, меняющий жизнь. Но наш сегодняшний гость Али Асланлы пошел дальше. Он решил, что православная литургия должна зазвучать на его родном азербайджанском языке. Для этого он объединил усилия с тем, с кем, казалось бы, ведутся многовековые богословские споры — с азербайджанцем-католиком Торалом Агаевым. Сегодня мы не будем говорить о стандартных вещах (вроде реакции родственников). Мы поговорим о том, как рождаются сакральные тексты, как спорят православные и католики над переводом одного слова, и каково это — услышать Бога на языке своей матери.
- Азербайджанский язык глубоко пропитан исламской терминологией. Как ты поступал с фундаментальными понятиями? Например, использовал ли ты слово «Allah» для обозначения Бога-Отца, или искал другие варианты, чтобы избежать нежелательных ассоциаций? Как перевел «Святой Дух» или «Троицу», чтобы это звучало естественно, но не искажало догматы?
— Я бы сказал, что азербайджанский язык пропитам арабизмами, т.к. часть арабизмов не относится напрямую к религиозной лексике. Но, для обозначения Бога я намеренно использовал слово «Аллах» по нескольким причинам: это слово благозвучнее, чем тюркский аналог «Танры»; это слово активно используется в быту; это слово из-за своего семитского происхождения (а арабский язык такой же семитский как и библейский иврит) имеет связь с библейским миром.
Что касается Святого Духа и Троицы (Müqəddəs Ruh, Üçlük), то, не буду скрывать, я активно пользовался опытом турецких переводов. И, кстати, не только в этих словах. Так уж получилось, что турецкий и азербайджанский очень родственные языки, и я часто обращался к турецким переводам.
— Церковнославянский язык — очень поэтичный, архаичный, торжественный. Какой стиль азербайджанского языка ты выбрал для перевода? Это современный литературный язык, или ты сознательно конструировал некий «высокий, архаичный» стиль, который бы создавал ощущение сакральности?
— Мы старались использовать архаизмы, литературную лексику, чтобы возвысить текст, но таким образом, чтобы слушателю всё равно было понятно. Наверное, я бы сравнил язык нашего перевода не с церковнославянским языком, а с литературным русским языком. Мы же читали в школе Пушкина? Читали. Понимали? Понимали. Мы в повседневности общаемся слогом Пушкина? Нет. Так же и у нас. Что касается сакральности, то само отношение текстов к богослужебной и молитвенной жизни уже говорит об их сакральности.
— Было ли какое-то конкретное слово или богословский оборот, над которым ты со своим католическим коллегой спорил неделями, не зная, как адекватно передать его суть на азербайджанском?
— Были слова, над которыми мы с Торалом бились часами. К некоторым словам мы возвращались снова и снова. Одним из этих слов, наверное, было «Богородица». Калька этого слова на азербайджанском звучала не очень, поэтому мы прибегнули к латинскому аналогу этого слова «Dei Genetrix» и с него уже перевели на азербайджанский (Allahın Validəsi). Потом решали, как мы переведем слово «Церковь». Я использовал слово Cəmiyyət, т.е. «общество, община», т.к. оно уже использовалось в азербайджанском переводе Библии. Но Торал настоял на слове «Kilsə», которое уже использовалось в азербайджанском языке по отношению и к христианской общине и к церковным зданиям, и которое, к тому же, имеет греческое происхождение от слова «ἐκκλησία» (экклесия).
— Православное и католическое богословие имеют свои тонкости (например, понимание некоторых аспектов пневматологии или роли Церкви). Возникали ли у вас споры из-за разницы конфессионального восприятия? Приходилось ли тебе «защищать» именно православное прочтение текста перед твоим католическим другом?
— Я бы не сказал, что у нас были какие-то споры. Так уж получилось, что у нас с самого начала возникла дружеская атмосфера. Торал скорее с трудом понимал особенности восточной богослужебной традиции: византизмы, особые образы… Всё это было для него в диковинку. Но, мне казалось, в конце он просто с этим смирился.
— Вы оба — представители абсолютного религиозного меньшинства в Азербайджане. Помогло ли это чувство «общего дела» преодолеть исторические разногласия между православием и католичеством? Как этот совместный труд изменил твое личное отношение к католикам?
— Не могу сказать, что лично для меня есть какие-то критические разногласия между нами и католиками. Но Торал, безусловно, лучший католик в моей жизни.
— Каково это — впервые услышать молитвы, которые веками звучали на греческом или церковнославянском, на своем родном азербайджанском языке? Не теряется ли, на твой взгляд, какая-то мистическая глубина, когда сакральный текст начинает звучать на повседневном, бытовом языке?
— Когда я впервые услышал исполнение своего перевода тропаря, ощутил окрыление. Почувствовал, что делаем это не зря, и звучит это очень красиво. Слышу отзывы людей, которых это также вдохновляет. Торал как-то услышав наши труды на богослужении, чувствуя особое местное звучание уже привычных молитв, сказал «Мы украсили Небо азербайджанскими коврами». Это ли не «мистическая глубина»? Мне и добавить к этому нечего.
— Православная служба византийского обряда — это прежде всего пение. Как ты решил проблему музыки? Пришлось ли адаптировать азербайджанский текст под русские/греческие распевы, или ты мечтаешь о создании оригинальной азербайджанской церковной музыки (возможно, с элементами национального мугама)?
— Было очень умилительно слышать нас с Торалом со стороны, где мы, люди без какого-то поставленного голоса пытались петь то, что мы переводили. Что-то не нравилось, мы редактировали, меняли слова местами, или использовали синонимы и опять пели. Жена у меня певчая, поэтому представляю, каково ей было слышать это со стороны. И возвращаясь к Торалу, я про себя постоянно, видя все его мучения, повторял на азеобайджанском — «yazıq Toral», то есть «бедный Торал». Поэтому огромная благодарность Торалу, и Церкви, в которой он духовно рос и растет. У него замечательный литературный и достаточно чистый азербайджанский язык. Он вносил в тексты очень ценные поправки.
— Как перевод приняли? Не было ли консерватизма со стороны русскоязычной части? И наоборот — как реагируют азербайджанцы, которые случайно заходят в храм и вдруг слышат родную речь?
— На издании нашего перевода я видео достаточно людей, которые, оказывается, давно ждали нечто подобного. И еще, в Азербайджане есть люди, которые желают стать христианами, но не знают не то что славянского, русский то еле разумеют. Поэтому для них наша книжка может служить неким микро-катехизисом, так как молитвенные тексты часто несут в себе очень важные христианские истины. Сам перевод используется уже довольно давно, в основном в кафедральном соборе Святых Жен-Мироносиц в Баку. Используются ектеньи, тропари, кондаки, богослужебные диалоги, возгласы в нашем переводе.
Не могу сказать, что было какое-то противление нашему переводу. Были единичные случаи, но аргументы были что-то вроде «а что это они наш православный язык своим мусульманским языком заменяют?». Я не знаю, что отвечать на такие шедевры. Но было бы из-за чего паниковать. Литургии на азербайджанском языке проходят максимум раз в месяц для желающих. Молитвословами на азербайджанском пользуются тоже только те, кто хочет. Никто никого не заставляет пользоваться теми или иными текстами в повседневной молитвенной жизни.
— Говорят, что язык — это дом бытия. Стал ли Христос для тебя ближе после того, как «заговорил» с тобой на языке твоей матери? И изменился ли твой собственный, тихий язык молитвы — той, которую ты произносишь наедине с собой в пустой комнате?
— Муслим Магомаев как-то говорил: Азербайджан – мой отец, Россия – моя мать. Так же и у меня два родных языка – русский и азербайджанский. Помимо церковнославянского я в повседневной молитвенной жизни уже пользовался русским языком. Сейчас к этому всему добавился и азербайджанский язык. Можно сказать, что теперь моя картина моих представлений более полная. Дома мы с семьёй регулярно используем все три языка.
Беседовала Лариса Беляева