Продолжаем публикацию бесед с постоянным автором «Христианской России», католиком византийского обряда и семинаристом IV-ого курса в КВДС “Мария — Царица Апостолов”, студентом Института святого Иоанна Златоуста (филиала Папского Латеранского университета) Максимом Григорьевым. О христианском воспитании, осознании призвания к священству и религиозном поиске Максима читайте в первой части. Сегодня мы говорим о католиках византийского обряда, их наследии и культуре и о повседневных сложностях, которые их подстерегают в церковном быту.
— Кто такие восточные униаты?
— Мы просто местные католики. Русские православные католики. Я понимаю всю скандальность этого соловьевского термина, не выполняющего своей, так сказать, категоризирующей функции, но это намеренно так!
Уния – это про соединение церквей путем соборных договоренностей епископов. Ею восточное католичество не ограничивается, ведь единство церковное можно не только восстановить, но и никогда изначально не нарушить. Такие церкви в мире есть. Восстанавливая разорванное единство, можно не только делать это по принципу “сверху вниз”, целыми епархиями (что есть уния), но и “снизу вверх” – личным обращением и свидетельством отдельных христиан, духовенства и мирян, иногда и отдельных епископов. В истории нашей Церкви был богатый первый этап, ведь Русь сохраняла общение с Римом достаточно долго, гораздо дольше греков. Была святая и яркая, но исторически не удачная попытка восстановить единство “сверху”, решением Константинополя и его экзарха, московско-киевского митрополита Исидора. Современный этап – это во многих смыслах ἀνάβασις [восхождение, движение вверх]. Но все эти этапы – история, если угодно, Русского Ковчега.
И в этом смысле, наша маленькая церковь весьма велика и многочисленна. Разделяя с православными значительную часть святых, прославившихся до Флорентийского собора, мы ведем свою историю от Киевской купели через Владимир и Москву, на престоле которой хоть недолго, но сидел “наш” митрополит. И, конечно, преимущественно мы “синодалы”, хотя в начале XX века через нас в католичество входили некоторые старообрядцы. Вообще, быть мостом между “разъехавшимися” Церквями в самом широком смысле – одно из наших ключевых призваний, согласно учительству и просто по совести. Да будут все едино…
Это как в том анекдоте про Сербов:
– Вас, сербов, сколько?
– Нас и русских 200 миллионов!
– Ну а без русских-то сколько ?
– Как это — без русских? Мы русских одних не бросим !
Так вот, мы православных одних не бросим!
— К вашим общинам мы еще обязательно вернемся, а сейчас простой вопрос: тебе не кажется, что это несколько абсурдно – быть на Римской Мессе принятым в восточные католики, учиться у латинян и среди латинян, но одновременно рассуждать о “восточной” миссии, так подчеркнуто обособлять себя?
— Признаюсь, раньше я сам несколько стыдился всех этих обстоятельств. В конце концов, нормы нормами, а на практике возможности жить своим обрядом и духовностью в наших католических реалиях меньше, чем в РПЦ. Уж по крайней мере я не прежде никогда не хвастался нашим “странствующим” образом жизни – службой в нижних храмах, у латинян, в стесненных условиях, а порой – на латинских алтарях. Но потом, кажется, Господь открыл мне кое-что.
Не было бы в моей жизни латинского прихода в Барнауле, не оказался бы я в старейшем из ныне действующих приходов синодального обряда в Петербурге. Не стал бы учиться у латинян, не смог бы стать восточным чтецом. Не принял бы хиротесию от епископа, едва и по слогам читающего на церковнославянском, не стал бы восточным католическим клириком. Не узнал бы западное богословие, не понял бы и половины ценности восточного, равно как и антиномической, взаимодополнающей природы их отношений.
Конечно, есть материальная сторона вопроса – отсутствие собственных ресурсов, нормальных канонических структур, храмов, семинарий… Но есть и духовный смысл: Для того, чтобы еврею по плоти стать истинным, духовным евреем, согласно Павлу, что нужно? Принять, что во Христе нет ни эллина, ни иудея. Принять смирение от Учителя за благочестие самарян, а часто – быть даже крещеным, рожденным в Завет Божий руками иноплеменника. Бывает и такое, что фарисей из колена Вениаминова, еврей от евреев, принимает судьбу апостола для язычников. Чтобы поистине исполнить закон и принять спасение, которое от Иудеев, нужно признать, что моавитянка Руфь стала праматерью Мессии, воплощенного Законодавца. Выйти за пределы себя, чтобы стать собой. Не остаться, а именно стать.
В истории спасения есть два ответа на эту тайну: ангельское “аминь” и дьявольское “не имам тебе служити” (Иеремия 2:20). То же касается истории Церкви, и моя маленькая история христианской жизни – не исключение.
— Что было самое трудное в твоем переходе?
— Их несколько, но я расскажу только про то, что не только касается моего сердца, но и публично. Про Божественную Литургию.
Первый серьезный удар был после воссоединения. В Барнауле лишь одна католическая община, и она латинская. Даже наполовину неокатехуменальная. Став восточным католиком, я по факту лишился восточной литургии и чувствовал себя как левит после разрушения храма. Первая Пасха была для меня таким шоком, что две недели я не мог прийти в себя.
Действительно, наши восточные церкви напоминают Иерусалимский храм даже в своем убранстве, в психологии молитвы и духовности. Есть алтарь, и в него по крещении вносят младенцев мужского пола, а женского – не вносят. Есть семисвечник, завеса, внутренняя скиния. Латинские же храмы более походят на синагоги, дома богослужебных собраний, где читают и толкуют Писание. Таков первый взгляд! И да, Храм, как кажется разрушен, и одному Богу известно сколько раз в течение недель я молился только 136 псалмом, пребывая в том или ином “латинском пленении”… Но Господь даровал мне неожиданное осознание: оба разрушения Храма были от Бога, и ничего не произошло помимо Его воли — для покаяния евреев, их стремления к Богу и открытости к миссии среди других народов Храм Иерусалима был разрушен. А нам, восточным, действительно свойственен литургический снобизм, некоторая культурная закрытость, от которых нужно освободиться. Кроме того, Храм можно разрушать, восстановить и снова разрушить. Таким образом, Бог учит нас, что истинное поклонение совершается в духе и истине.
Есть и другое обстоятельство. Иисус Христос учил и в Храме, и в синагогах. Смерть Его разорвала надвое катапетасму, и вот – всякий храм есть синагога, лишь напоминающая Храм в Константинополе, Храм в Иерусалиме и – в конце концов – Храм в Небесном Иерусалиме… Который вовсе уже и не храм в привычном нам смысле: по Воскресению Его всякая “христианская синагога” есть Храм, ибо хранит истинную Манну: отцы наши ели манну в пустыне и умерли, а в наших церквях всегда есть Хлеб Вечной Жизни, окруженный Херувимами славы.
Я хочу, чтобы учительство Церкви исполнялось, и Русские христиане могли молиться Богу, славить Его согласно своему обряду, обогащая им других. Потому что и Храм, и Синагога, и Плен, и Освобождение, и Пустыня, и Иерусалим – все эти образы должны присутствовать в Христианстве, в жизни странствующей Церкви, все они созвучны биению Ее материнского сердца. Молюсь об этом и стараюсь всячески этому способствовать.
А трудности – это по грехам, ради спасения и для славы Божией.
— Ты никогда не разочаровывался в своем выборе? Мне просто кажется, что если бы в Католической Церкви все было бы ну совсем не так, как у православных по тем вопросам, которые тебя так беспокоили, и в моральном смысле… то вопрос единства Христианства был бы уже решен.
— Я скажу так. Почти все, что написано в “почаевском листке” о католиках – правда. А добрую половину обвинений против латинян и униатов православные, которые никогда вживую с ними не общались, даже не способны сформулировать так, как мог бы сделать я. Но почти все, что пишут против католичества – промах.
Проблемы есть, и многие грехи католических епископов, богословов, клириков и мирян являются обратной стороной их латинских особенностей: акцента на закон и порядок, иерархичности и т.д. Иные проблемы имеют общечеловеческую природу. Я говорю про некоторую ксенофобию, национализм, вражду и коварство, которое во всех сердцах себя проявляет, дай только человеку повод.
Вместе с тем, католичество, сам дух его и каждая его буква восстает против Ветхого Человека. И трудно идти против такого рожна…
— В том смысле, что в Католической Церкви есть некие “встроенные механизмы защиты”, созданные Богом?
— И да, и нет. Конечно, определенные механизмы очевидны. Против деспотии епископа восстает каноническое право и власть Папы, против сумасбродства Рима – мощные институты и “иезуитская” мудрость последнего канона Латинского кодекса – о том, что высший закон Церкви есть спасение душ. Против невротизма от осознания конкретной, педантично выверенной тяжести грехов Господь дает отпущения в индульгенциях. Против гордыни самого многочисленного и могущественного христианского обряда – обряда, который вполне мог бы объявить себя самодостаточным – восстает его собственная совесть, отраженная в учительстве не только Римских Пап, но и целого Вселенского Собора. Вот то главное, что противостоит энтропии – фундаментальная кафолическая, вселенская открытость к другим, поиск единства, который парадоксальным образом не вступает в конфликт с логикой и пафосом ортодоксии. Страстным пафосом, не менее ревностным, чем в восточном православии. Но свободным от желания отделиться, окуклиться. Если бы не этот дух, никакое право не помогло бы. Именно поэтому невозможно просто взять и “импортировать” католические институты в то же русское православие и тем самым решить все его проблемы, не преодолевая раскол или хотя бы не делая нужных шагов в эту сторону: уже много раз пытались и пытаются…
— Поэтому у тебя нет соблазна вернуться?
— Таких соблазнов у меня нет. Будучи православным, я видел, что далеко не все живут по Евангелию, семи соборам и святым отцам. Это обстоятельство нисколько не ставило под сомнение последние, ведь всегда было так: от Адама, от сынов Израиля, от апостолов. Не склоняло меня к условному протестантизму. Будучи католиком, я вижу, что далеко не все живут и по католическому учительству. Но и теперь у меня есть то же Евангелие, те же отцы, плюс великие учителя запада и двадцать один вселенский собор. А также открытость к новым соборам, к живой работе соборного разума Церкви, к единству в разнообразии богословия, традиций и обрядов – все том, о чем православные мечтают и о чем воздыхают, понимая, что в настоящий момент это невозможно, а потому опасно даже пытаться.
Все это богатство внутри полноты кафолического общения – гораздо более грозное оружие против диавола, лучшее средство на пути спасения, гораздо более явное и четкое следование замыслу Божию о Церкви, а потому, как бы ни было порой сложно, соблазнов “вернуться” у меня никогда не возникало. Что я могу поделать, ведь я уже вернулся? Молиться и трудиться ради благоустроения своего дома. Да и радости в этом доме, слава Богу, больше, чем проблем.
Беседовал Кирилл Белоусов
Продолжение следует