Одна моя студентка задала мне такой вопрос: «Как вы считаете, допустимо ли не брать у священника благословение на Причастие после исповеди? Например, сегодня священник сначала благословил меня причаститься, а потом, когда я по простоте душевной сказала, что утром случайно сделала два глотка воды, разъярился и сказал, что раз так, то у меня нет благоговения и причащаться мне пока не надо».
Благословение на Причастие – традиция именно Русской Церкви, и традиция эта не такая уж древняя – ей, похоже, несколько столетий. В той же Элладской или Константинопольской Церквах нет понятия благословения на Причастие в смысле разрешения, так как благословение там понимается не в новомодном русском значении «священник разрешил/не разрешил что-либо», но в исконном святоотеческом: благословение наделяет благословенной силой испрашивающего его на тот или иной подвиг.
И в Элладской и в Константинопольской Церквах за правило берётся, что человек имеет своего духовника, у него исповедуется так часто, как чувствует в этом потребность, а причащается на каждой литургии или когда сам того пожелает, а духовник лишь помогает ему на его пути, но не пытается командовать детьми Божиими.
Откуда же в РПЦ появилось такое отношение к благословению как к разрешению/запрещению? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, что в царской России в течении веков сложился не один тип благочестия, а несколько: дворянский (он включал в себя и архиеерейский, так как епископы большей частью были из дворян), мещанский и крестьянский. Эти типы отличались существенно.
Так, для дворянского православия не было характерно делить весь мир на чёрное и белое, как это делали крестьяне, в нем имелись полутона и оттенки, в крестьянские головы попросту не
вмещающиеся. Поэтому дворяне в России никогда не считали грехом курение (курили, к примеру, святой Николай Японский, Николай II и все его дочери, включая маленькую Анастасию, которую царь сам всегда угощал табаком). Крестьяне же считали, что весь мир строго поделён на Божье и демоническое, а поскольку курение нельзя отнести к Божьему, то, значит, оно от врага. Но это потому, что в их примитивные, необразованные головы не вмещались оттенки и цветущая сложность жизни. Дворяне были свободны в отношении к духовной жизни, они не боялись не боялись творческого к ней подхода.
Но вот пришла революция 1917 года – дворяне эмигрировали, погибли в гражданской войне или были расстреляны, мещанство тоже исчезло с исторической сцены России, а вот крестьянское-холопское православие стало не просто доминирующим, но единственным стилем благочестия в СССР, и он стал восприниматься как единственно возможная норма, вне которой только и может быть вражье царство и ловушки врага!
Все эти убогие одежонки, бесформенные серые юбки, своеобразные ботинки, сапоги, бороды и т.д., что носили царские крестьяне, стали казаться людям единственно возможным стилем православной одежды, а все другие формы православия подпадали под подозрение и отвергались как ереси. Отсюда неприятие в РПЦ разнообразия мирового вселенского православия, подозрение к нему.
Такой строгий и суровый аскет как Игнатий Брянчанинов советовал своим племянницам сооружать к походу в храм хорошие причёски и брать лучшие шляпки. Но он советовал это дворянкам, которые и ходили в храмы в шляпках, а крестьянки носили платки, и теперешним верующим в силу указанных исторических причин именно платок кажется единственно возможной формой одежды женщины.
Сюда же относится и вся эта современная игра в благословения, когда вместо творческого подхода к собственной духовной жизни культивируется кажущийся единственно возможным холопский стиль православия, где на каждое действие следует спросить благословения у кого-то старшего.
Православие не сводится к тому крестьянски-холопскому стилю, который возник в царской России как историческое искажение христианства, перекочевал оттуда в СССР, потом в 1990 е годы новой России и наконец в современность, где до сих пор узколобо считается единственно возможным и самым правильным в мире…
Артем Перлик