О преодолении церковной ложности

Когда в 1953 году после смерти Сталина из советских лагерей начали выпускать невинных политзаключённых, Анна Ахматова сказала: теперь та Россия, что сажала, и та, что сидела, встретятся и посмотрят друг другу в глаза.

То же самое произошло и в XX веке, когда благодаря открытиям психологии оказалось, что во множестве бед и проблем людской жизни виновата дикость родительского воспитания. Тогда над планетой поднялся крик – о своей боли закричала бо́льшая половина человечества, а другая половина, та, которая эту боль причиняла, насмехалась над этим криком и называла кричащих слабаками.

Церковь называют матерью, но на Земле эта мать – до крайности неумелая родительница, которая наносит своим детям непоправимые травмы и куда больше похожа на мачеху.

Об этой травматичности церкви верующие и клирики мира в голос заговорили со второй половины  XX века. Ранее в среде европейских и русских верующих говорить об этом было не принято, и в защиту пострадавших от церкви людей раздавались лишь одинокие голоса, подобные голосу Арчибальда Кронина, сестры Люк или Чарли Чаплина. Но в РПЦ разговоры о той травме, которую церковь наносит верующим, табуированы и до сих пор, а поскольку большинство верующих как раз и трудятся в нанесении этой травмы другим, то люди из РПЦ эту тему просто не понимают, а тех, кто всё же говорит об этом, считают гонцами, приносящими дурные известия. Таких гонцов по средневековым обычаям (распространённым в РПЦ) следовало казнить, а не слушать.

Один такой священник целый час убеждал меня не говорить на эту тему, чтобы, как он выражался, «не выносить сор из избы». Будто смотрящие на эту избу извне не видят, что зачастую верующие – уроды, а клирики не похожи на Бога. Вот только этому священнику, живущему в закрытом мирке своего храма, казалось, что, если об этом не говорить, то тему повсеместной ложности в людях церкви можно скрыть и от внешних, и от прихожан, и от самого себя.

Потому о тёмном двойнике церкви в РПЦ не говорят, а ведь этот двойник уже величиной чуть ли не со всю церковь…

Великие святые отцы, как Иоанн Златоуст или Амвросий Медиоланский не боялись громить уродства церкви своего времени, хотя и навлекали этим на себя всеобщую неприязнь, но продолжали своё пророческое служение обличения: первый – епископов, священников и знати, а второй – самого́ императора. Не считал чем-то неверным обличать современных ему епископов в тотальном уродстве и Григорий Богослов.

А Назарий (Терзиев), (1933 — 2011), знаменитый болгарский старец, легко мог обличить и епископов, и архимандритов, и священников.

О священниках обижавших людей старец говорил: «Нет, эти попы не на месте!».

Негодные и плохие поступки священников и епископов старец Назарий критиковал открыто, мог сказать: «Наш-то стукнутый сделал то-то и то — то!», «враг им даёт премудрость, вот они и кукарекают!», «Гробы крашеные! Сами не идут и других не пускают в Царство Небесное!», «Священник не должен накладывать тяжкие бремена на людей, если сам их не несёт! Например, заставлять поститься других, но самому не поститься!», «Монах должен иметь добродетели. Если их нет, значит, он сам пуст».

Естественно, такое прямое именование всего своими именами вызывало бешеную ненависть по отношению к старцу у кривых людей. В церковной среде у старца были завистники, а его духовных детей называли обидными прозвищами, например «назареями»

Эта традиция обличения церковных уродств – библейская, она начата пророками Израиля и раскрыта жизнью и проповедью Христа, но, поскольку большинство верующих живёт уродливо, то эту сторону Христовой проповеди они привычно не замечают, а тех современников, которые укоряют их в ложности, подобные люди ненавидят или обвиняют в гордости. Интересно, что точно так же в гордости обвиняли и Златоуста.

Сергей Фудель пишет об этом: «Входит девушка в храм без косынки, или стоит в храме, ничего еще не понимая, несколько боком, – на неё набрасываются, как ястребы, “уставные” женщины и выталкивают из храма. Может быть, она больше никогда в него не войдет. Помню, один священник говорил мне, что «оформление» атеизма его дочери совершилось в храме под впечатлением, полученным от злых старух…

Некоторые молодые из недавно пришедших в Церковь бездумно и доверчиво принимают всё, что в ней есть, а потом, получив удар от церковного двойника, огорчаются смертельно, вплоть до возврата в безбожие…

Я знал одного такого юношу, который в период своих “Великих вод” христианства ночью тайно вставал на молитву, ставя свой единственный образок только на эти минуты в кадку с пальмой, всё время боясь, что придет, увидит и разгромит отец – активный безбожник. Этот юноша мечтал тогда о монастыре, и никто его ни о чем не предупредил, не наставил. Всё, мол, у нас замечательно. И поэтому, когда наступил зной внутренних церковных искушений, он не выдержал и отошел.

О церковном двойнике надо говорить с самого начала, говорить ясно и просто, так же ясно, как о нем говорится в Евангелии. Знайте о нем и ищите Христа в Церкви, только Его ищите, потому что Церковь и есть только Тело Христово в Своем человечестве, только Тело Его, и тогда вам будет дано мудрое сердце для различения добра и зла в церковной ограде, для того чтобы видеть, что Свет (Церкви) во тьме светит, и тьма не объяла его».

Старцы Серафим Саровский и Иоанн Крестьянкин предостерегали неукрепившихся в вере людей от того, чтобы те шли работать в храмы и вообще в церковные сферы. Старцы знали, что люди столкнутся там с тёмным двойником церкви, о котором священники никогда никого не предупреждают (а чаще всего и сами в этом тёмном двойнике замешаны), и это столкновение станет для романтичных начинающих людей таким ударом, что те могут вообще отойти от веры.

Так случилось в жизни писателя Ярослава Гашека (создателя Швейка), который ещё мальчиком был вынужден зарабатывать, прислуживая в католических монастырских храмах Австро-Венгрии, и насмотрелся на всю ту ложность прихожан и клириков, которая приводит к разочарованию в вере, если человек не понимает ещё что к чему. Гашек видел жадность, глупость и ханжество монахов и священников, а в результате совершенно утратил всякое благоговение к святыне.

Однажды на пасхальной неделе его с ещё одним мальчиком оставили в пустом храме стоять коленопреклонно перед плащаницей, но когда один из священников случайно туда заглянул, то увидел будущего писателя со сверстником сидящими на каменном полу и беззаботно играющими в пуговицы.

Вся та ложность, которую Гашек увидел в церкви, привела его неокрепший в различении добра и зла ум к бунтарству не против ложности живущей в верующих, но против истины и Господа, и его произведения наполнены такой непочтительностью именно к святыне, а не только к ложным её носителям, но ведь Гашек не один такой искалеченный увиденным, между тем как в земной церкви не принято вообще говорить о живущей в ней ложности, отсюда приходящим людям кажется, что они попадают прямиком в рай, и они не знают потом, что делать и думать, когда в этом «раю» встречают гадюк и уродов.

Слишком многие тогда предпочитают не замечать эту ложность, патриотично заявляя, что «церковь нашей деревеньки самая христианская!», но если их ударит ещё больнее, то они вопят, как вопила одна моя знакомая библиотекарша храмовой библиотеки, уволенная завистливым храмовым чтецом: «Больше церковь мне не мать и Господь не отец!», хотя то, что её ударило, не имело никакого отношения к истине.

И, между тем, несмотря на все язвы, разъедающие верующих людей, несмотря на всю их ложность и уродливость, церковь как Царство Троицы, как Дом святых и праведников – это лучшее, что только есть во Вселенной Бога. Потому она никогда не бывает в состоянии упадка, вообще слова «упадок» и «подъём» не могут подойти для характеристики того, что живится Богом. И хотя прихожане, как правило, живут в состоянии ложности, а не в Доме святых, но церковь всё так же остаётся в сиянии, и это можно сравнить с тем, как на поверхности океана плавают теперь уже целые острова оставленного людьми мусора, но в глубине – покой, так, на глубине – встреча со Христом и жизнь с Ним.

Георгий Флоровский пишет по этому поводу: «Наше богословское мышление (и западное – со времен Реформации) заражено идеей упадка, и истолковывает всю историю христианства в её свете… Церковь сейчас обладает не меньшим авторитетом, чем в прошедшие столетия, и Дух Святой живит её не менее, чем в былые времена».

Как во Христе за человеческим образом нужно было увидеть Бога, так часто и в Его церкви нужно увидеть истину за кажущейся (и явной) совершенной неприглядностью её участников и служителей.

Когда юный Каллист Уэр был терзаем сомнениями о своём переходе в православие, он получил письмо от английского православного священника, жившего тогда в Индии, архимандрита Лазаря (Моора). Владыка Лазарь размышлял в нём о Православной Церкви:

«Я с болью в душе хотел бы предупредить Вас, что внешний вид её [т. е. Православной Церкви] отчаянно жалок: нет почти никакого сотрудничества между национальными Церквями, мало ценится и используется наше духовное богатство, еле теплится миссионерский и апостольский дух, мало внимания к современности и нуждам нашего времени, трудно найти великодушие, героизм или действительную святость. Но мой Вам совет: не смотри́те на видимое… »

Церковь по сути своей есть Царство Троицы, и жизнь со Христом, но всё это открывается только на её глубине, а на поверхности этого океана всевозможные человеческие немощи и уродства, подобно тем миллионам тонн пластикового мусора, который носится волнами океанов нашей планеты.

       Как сильно буря не тревожит
       Вершины вековых древес,
       Она ни долу не положит,
       Ни даже раскачать не может
       До корня заповедный лес.

Артём Перлик

Иллюстрация: Академия Порядочных Семинаристов