Майский жужжащий день или глухая зимняя темень — для нас, пацанов конца шестидесятых, всё было одинаковым поводом «пошататься». В тот вечер, кажется, это было на Пасху (а может, и на Рождество, сейчас уже и не помню — слишком много лет прошло), провинциальный наш городок сковал странный для этого времени, злой, пронизывающий холод. С неба сыпалась не то ледяная крупа, не то первый робкий снег, который тут же таял на разбитом асфальте, превращаясь в чёрную кашу.
Дома делать было совершенно нечего. В углу комнаты бубнил убогий телевизор в металлическом корпусе фирмы «Заря», докладывая об успехах очередной пятилетки и перевыполнении плана по чугуну или чему-то там еще. Скука смертная. Мы с ребятами — в куцых болоньевых куртках, в кроличьих шапках набекрень — собрались на углу под сизым дымом сигарет «Орбита», которые курили в кулак.
— Слышь, в храме Дмитрия Солунского сегодня ночная служба, — сплюнул сквозь зубы Толька. — Народу будет… Пошли, потолкаемся?
Для нас, комсомольцев и бывших пионеров, вскормленных на брошюрах общества «Знание», наш поход в церковь — это была попытка как-то выразить свое несогласие с системой. Мы шли туда без всякого трепета — так, поглазеть на старушек в тёмных платках, потолкаться в толпе, может, подколоть кого из сверстников, если встретим. Из чистого, глупого мальчишеского любопытства. Конечно, это были уже не те дикие времена, когда действительно следили за тем, чтобы молодежь не ходила в церкви и даже могли исключить из комсомола. В наше время единственной попыткой удержать молодежь от хождения в церковь были концерты на открытом воздухе в дни церковных праздников силами ансамблей, обычно игравших на танцах. Или вывешивали переносной экран на стене ДК и показывали какую-нибудь комедию.
У храма было не протолкнуться. Мы толпились на ступеньках перед входом. Бабульки поглядывали на нас, пряча одобрительные улыбки. Мы вовсю крестились. Кое-кто даже осмеливался зайти в храм и гордо возвращался, вот свечку поставил.
Ждали настоятеля. Вот-вот должна была начаться служба.
— Настоятель едет! Батюшка! — прошелестело по толпе, и людское море качнулось.
Мы с пацанами вытянули шеи, протискиваясь поближе к кованым воротам. В те годы личный автомобиль в провинции был чудом. Это был знак запредельного, почти мифического статуса. Если у человека были свои колёса — значит, перед тобой директор торга, крупный цеховик или партийный чин из области. Мы, воспитанные на слухах о «богатых попах», ожидали увидеть как минимум новенькую «Волгу».
Каково же было наше удивление, когда к воротам подьехали насквозь проржавешие «Жигули».
Было такое впечатление, что крылья дырявили чуть ли не специально, видимо, для того, чтобы самые далекие от автомобильных проблем бабульки понимали бы, что это совсем не роскошь, а батюшке, весьма пожилому и больному человеку, тяжело ходить, и ему нужно не устать перед службой.
Прошло больше полувека. Того государства давно нет, наш городок застроился стеклом и бетоном, да и храмы теперь совсем другие.
Иногда по выходным я прохожу мимо современных соборов и вижу на охраняемых парковках огромные, зеркально блестящие чёрные внедорожники. Супердорогие немецкие и японские иномарки с «красивыми» номерами, отполированные так, что в них отражается небо. Я смотрю, как из них легко и уверенно выходят современные батюшки — холёные, крепкие, в дорогих тканях, словно топ-менеджеры крупных корпораций на выездном совещании. Они будто соревнуются между собой, у кого колеса круче, у кого статус весомее.
Они смотрят на паству из окон этих бронированных, затонированных в ноль капсул. А я каждый раз закрываю глаза и вижу те проржавевшие «Жигули» в тусклом свете советского уличного фонаря. И почему-то мне кажется, что в той старой машине Бога было гораздо больше, чем во всём этом сияющем автопарке.
Николай Беляев, Лариса Беляева, Арина Светова