Детская боязнь левизны в христианстве

Сто лет назад Ульянов-Ленин, считавшийся едва ли не эталоном левого вождя, написал статью «Детская болезнь левизны в коммунизме». Новоявленного главу государства уже не интересовали справедливость и свобода, он требовал железной дисциплины и грозил карать всякий «оппортунизм».

Почтенный редактор этого портала тоже не любит левых — более того, словом «левак» он ругается. Что ж, у каждого свои заморочки. Но именно поэтому, увидев на сайте пафосную апологию Франсиско Франко, я не ужаснулся, а ухмыльнулся. Конечно, Франко знаковая фигура для современного Католичества.

Но нынешние споры вокруг праха каудильо напоминают историю с московским мавзолеем на Красной площади: Сталина вынесли, а Ленина оставили. Ибо Ленин нападал на пусть ложного, «классового», но врага, а Сталин репрессировал, заставляя колхозников признаваться в шпионаже на Японию. Ленин – роковая ошибка, а Сталин – ложь.

Беда Франко в том, что и он оказался победителем в гражданской войне, в которой правых по определению быть не может. И эту «победу» разделил с поместным католичеством. Всем известно, как послевоенную Испанию помогал восстанавливать Opus Dei, имея от этого и вполне земные финансовые преференции.

Да, Франко был фашистом. Сейчас принято различать нацизм Третьего Рейха и собственно фашизм итальянского образца. Тем более, итальянские чернорубашечники помогали каудильо выиграть гражданскую войну. У Муссолини была заимствована и стилистика вроде вскинутой руки. Не скрывал Франко и симпатий к Гитлеру, отправляя бойцов на Восточный фронт. Вспомним, именно испанцы стерегли блокадный Ленинград, оставив на одном из царскосельских дворцов надпись Cavalla – «конюшня».

Оправданием Франко может служить разве то обстоятельство, что тогда фашизмом грезила значительная часть Европы. Но если Германия прошла через Нюрнбергский процесс как символ национального покаяния, если итальянцы сами растерзали Муссолини, то Испания задержалась в этой фазе до середины семидесятых годов. Принимая в том числе и бывших деятелей Третьего Рейха, не находящих себя в стремительно левеющей (к 1968 году!) Европе.

Известны и последствия правления каудильо: Испания так и осталась сельскохозяйственной и курортной страной, в стороне от промышленного бума. Левизна никуда не делась: одна часть эмигрировала в Латинскую Америку делать революции, другая направила свою энергию на поддержку национальных меньшинств – теперь баски являются кошмаром для западной Европы. Плюс стремительная секуляризация населения (включая и тему ЛГБТ), ставшего во мгновение безразличным к католической традиции.

Увы, само по себе имя «доброго католика» не спасает. Тиран-католик остается тираном. Точно так же, как «православными» тиранами остаются Иван Грозный и Сталин.

Всё упирается в вечный вопрос: нужен ли Церкви союз (симфония!) с сильной земной властью? Должна ли Церковь отлучать врагов императора, а король казнить тех, кого уже обрекла на вечную анафему инквизиция? Может ли либерал или «левак» быть христианином, или это удел исключительно правых? Возможно ли удержать в благочестии страну путём репрессий?

История Христианства предлагает в качестве ответа разные примеры.

Первые века христианства можно сравнить со младенчеством. Младенец искренне смотрит на мир; при отсутствии жизненного опыта ему не из чего выдумывать и страхи.

В первые века христианства отношение к власти, как и к другим земным установлениям было скорее безразличным. Спаситель, указав на изображение кесаря на монете, велел отдать её кесарю. «Не собирай богатства», «не имеешь жены – оставайся так» – это не только призыв к аскетике, но и свидетельство эсхатологической атмосферы. Зачем жениться или стремиться во власть, если совсем скоро Второе пришествие Христа, и мы «восхищены будем на воздусех».

Недаром и первых мучеников мы чтим не только как героев, но как свидетелей. Они погибают сегодня, а конец света возможен завтра. Зато в толпе, собравшейся поглазеть на страдания, найдутся те, кто примет в сердце Христа.

С эпохи Константина Великого начинается новая ступень и в жизни Христианства. Постепенно императору (а не Церкви) усваивается титул «удерживающего». Земная византийская власть силой своей хранит благочестие и мир христиан (непрестанно устраивая войны и перевороты).

Христиане больше всего боялись бунтовщиков и еретиков – бунтовщиков в области веры. Но именно земная власть увлекала в ересь целые народы! Арианином оказался император Валент, на штыках популярного в армии Льва Исавра принесено было иконоборчество, специфическое монофизитство выбрали армяне и персы. И в более тонком случае монофелитства: за что вырвали язык преподобному Максиму Исповеднику? Он смел сомневаться в правоте богословской позиции императора.

Средневековье оказалось детством христианской цивилизации: разве что наивной «детской жестокостью» можно объяснить его жестокость. Малыш сам придумывает малопонятные правила игры, дерётся из-за них со сверстниками. И конечно ему нужен рядом взрослый и сильный и зажжённая свечка на ночь, чтобы прогнать и волка, и чёрта, и другие ночные страхи.

Мы живём в принципиально ином мире. Церковь официально дистанцируется от политики, открывая двери и для правых, и для левых, и для коммунистов, и для яблочников. В свою очередь государство готово вмешиваться в религиозные вопросы лишь тогда, когда видит в нём угрозу фундаментальным правам граждан – экстремизм, терроризм, наркопропаганду. Да и левые сегодня иные, они всё чаще выступают с конструктивной критикой, а не ищут «бунта бессмысленного и беспощадного».

Почему же Церковь с распростёртыми объятьями принимает тех, кто называет себя казаками, традиционалистами, и едва ли обращает взгляд в сторону «контркультурной» молодёжи? Попытки покойного митрополита Иоанна (Снычева) были направлены скорее на примирение «красных» и «белых», про эпизодические выступления священников на рок-концертах и говорить нечего.

Неужели паства Церкви – только те, кто говорит на архаичном её языке? Не вдохновляет ли нас чудо Пятидесятницы обращаться на новых «языках» культур к людям неведомым?

Напоследок вернёмся к аргументу из редакторской колонки: во время гражданской войны в Испании погибали священники и монахи, а Франко таковых не трогал. Правильно, это не входило в сферу его политических интересов. Но франкистские гекатомбы не становятся от этого менее кровавыми. Что дороже: жизнь монаха или жизнь студента?

Эта ловушка не миновала и современную Русскую Церковь в вопросах о канонизации новомучеников и отношении к трагедиям советского прошлого. Мы не плачем с нашими соотечественниками о безвинных жертвах (разве что на Бутовском полигоне), мы отделили своих и объявили святыми. Как резюмировал некто: «Если расстреляли попа в рясе – он новомученик. Если мирянина рядом с попом, хотя бы по тому же делу – он тоже свят. А если мирянин пошёл по другому делу – он же враг народа, таких и вычищал товарищ Сталин».

Молодые «леваки» не станут нам мстить: их велодорожки, урбанистика интересуют куда больше церковников. Но что скажем мы сами, оставшись наедине с собственной совестью?

Закончим знаменитой легендой. Франкисты победоносно занимают университет Саламанки и проводят в актовом зале митинг. Вскидывают руку и скандируют: «Вива ля муэрте!» – «Да здравствует смерть!» Но на митинге должен выступить ректор, а это никто иной как Мигель де Унамуно, известный философ-гуманист. Его речь прерывается новой кричалкой: «Вива ля муэрте! Муэрте ля интеллигенция!» Философа выносят с сердечным приступом…

Жизнь или смерть предлагает христианам Господь. Неужели ради правой идеи кричать: «Вива ля муэрте»?

Юрий Эльберт