Я был крещён 3 февраля, 33 года назад, в день двух Максимов. Один из них – древний Максим Исповедник, интеллектуал, по доктринам которого и в наше время защищают диссертации, в том числе светские философы.
Другой – преподобный Максим Грек, живший в XV—XVI веках, но канонизированный совсем незадолго до того, к 1000-летию Крещения Руси. Мощи тогда его ещё не были обретены, но вскоре, с середины девяностых, стали доступны в стенах Троице-Сергиевой Лавры.
Что объединяет этих тёзок, кроме имени? Оба интеллектуалы, прилежные монахи-аскеты, знатоки иностранных языков и философских учений. Оба имели зарубежные связи, и отчасти «благодаря» им оказались в политической опале. Оба, проявляя чисто богословскую принципиальность, оказались на пути у светских, близких к государству сил, и понесли заточения и страдания. Оба были осуждены своими же церковными собратьями, поправшими соборность и правду, и оба при жизни «полуоправданы», а спустя века и канонизированы.
История преподобного Максима Исповедника связано с учением о волях Богочеловека, со спорами дифелитов/монофелитов, дифизитов/монофизитов. Они возникли, казалось бы, с добрым намерением преодолеть несторианский раскол, сторонники которого обитали в основном в Персии. Увы, благие намерения имели бы вполне очевидные политические последствия: если персы – не еретики, а братья, империи необходимо взять под покровительство их территории, и вот уже новый военный конфликт. Кроме того, позиция противников Максима способствовала цезарепапизму, что императору Ираклию – тоже оппоненту, было вероятно симпатично.
Наследник Ираклия, император Констант издал типос, в котором равнозначным признавались оба учения и об одной воле, и о двух – главное, чтобы никто об этом не смел больше спорить. Типичный ход для административно насаждаемого экуменизма. Всего лишь не спорить, молчать.
Но свободу воли и совести ограничить не так-то просто. Максим Исповедник отказался принимать типос, и это было представлено как бунт против императора. Более того, Максим принял участие в Латеранском соборе в Риме, который волю византийского кесаря также проигнорировал. А дальше следовали уговоры и прещения, страдания и скитания…
…Спустя века, уже в Москву прибыл из Византии Максим Грек и был оставлен в качестве переводчика. Он перевёл «Толковую Псалтирь» и начал заботиться о книжной справе – на этом, столетие спустя, был подорван авторитет и патриарха Никона. Но уже тогда на Руси бытовало мнение о том, что православие – только наше, а у греков под властью безбожных агарян оно незаметно деформировалось в ересь. Максим же оправдывал прозвище Грек: исправлял на византийский манер тексты, не был уверен в каноничности назначения московских архипастырей… одним словом, не собирался «молиться» на «русскую идею». Наконец, следуя традициям афонцев и аскетов, он поддержал «нестяжателей», испортил отношения с «иосифлянами», да ещё был связан с Вассианом Патрикеевым. В результате получил ожидаемый букет обвинений: от ереси и порчи книг (вместо справы) до шпионажа на турецкого султана.
Едва ли не каждый святой христианских миней – герой, терпеливо сносящий страдания ради Царства Христова и жизни будущего века. Но эти два Максима были ещё и книжниками. Оба пытались прожить тихую жизнь интеллектуала, интеллигента – если применимо такое слово, в окружении книг. И оба пожертвовали тишиной и покоем, не то что настаивая на собственном мнении, но отстаивая право его иметь и высказывать, подразумевая, очевидно, и такую же возможность для своих противников.
Одним словом это называется «свобода». А свобода для христианина – очень дорогая максима.
Юрий Эльберт