В первые дни Великого Поста я обычно перечитываю «Чистый понедельник», точнее первые главы «Лета Господня» Ивана Шмелёва. Эта книга, в которую мы влюблялись в девяностых как в икону православной прозы, на неё же мы фыркали десять лет спустя: «это про пряники, а не про христианство».
Иван Сергеевич Шмелёв работал над «Летом» более двадцати лет. Начал в середине 1920-ых, а полный текст опубликовал в 1948. Обе даты – отход от шокового состояния: в начале от потерь Гражданской, где автор лишился и родины, и сына, в конце – травма Второй Мировой. И «Лето», как и примыкающее к нему «Богомолье», попытка работать с травмой.
«Лето» часто сравнивают с другими автобиографическими повестями современников Шмелёва – с творчеством Горького, с «Детством» Льва Толстого и «Детством Никиты» Алексея Толстого. Но герой «Лета» нарочито не взрослеет, он смотрит на мир глазами 5-6-летнего малыша, ибо всё, что дальше – ужас и кошмар. И тем не менее, нельзя забывать, что пишет это человек зрелый. Многое ли он способен вспомнить из тех лет? Его положение чем-то похоже на положение князя Мышкина: смотреть на мир глазами идиота, но при этом как дитя принимать не только Царство Божие и мир вокруг, или… Увы, всё время получается «или».
Для нежных мальчиков, как Ванечка из «лета», Надежда Крупская обогатила советскую педагогику словом «барчук». Понятно, что семья купеческая – не дворянская, но простота только усиливает эффект. Все как будто стараются сделать жизнь мальчика благополучной. «Лето» начинается с того, что мальчик, возвращаясь из храма с Горкиным, грызёт грешничка – гречневый пряник, и прижимает к груди тёплую связку «муравлятниковских» баранок. Кончается оно тем, что мальчик наклоняется ко гробу отца, чтобы последний раз прикоснуться к нему, а в это время очередной доброхот суёт ему фунтик с финиками, «утешься, сиротка!» Ребёнок падает в обморок, потом с ним случается нервная горячка, а от всех взрослых он слышит одно и то же: «Как же ты ягодки рассыпал».
И в начале, и в финале за спиной мальчика стоит смерть. Её олицетворяет румяный старичок, гробовщик Базыкин, который всячески нахваливает свой товар. (На ум приходит мастер Безенчук из «Двенадцати стульев», а что обе вещи писались в середине 1920-х, публиковались в прессе, так что Ильф и Петров вполне могли спародировать).
Мальчик задаётся вопросом о смерти так, как сегодня интеллигенты рассуждают об исторической вине и коллективной ответственности. Он не чувствует никакой вины или греха – хотя Горкин постоянно произносит ему фразы о покаянии, о грехе, о смерти. А ребёнок не понимает – почему смерть. Она есть, и весь окружающий карнавал пытается «зажевать» её финиками и пряниками, а пуще водкой, но смерть не перестаёт кружиться в том же карнавале. Просто сначала кошмар не то чтобы далеко, но не рядом, а в финале он приходит в родной дом.
В первой же главе происходит два роковых случая, в одном всё заканчивается комически, в другом трагически. Ватага пьяных мужчин на санях летит с горы и переворачивается, сзади на них налетают ещё одни сани, а за ними ещё и третьи. Знатное ДТП могло обернуться смертоубийством, но закончилось лишь сотрясением мозга двоих персонажей (они прикладывают к голове листья капусты) да взятками квартальному, писарю и журналисту колонки происшествий. Напротив, купец Жирнов всего лишь соблюдал масленичные традиции: объедался блинами, парился в бане – и в момент скончался от удара.
Церковна ли семья Ванечки? Да в его семье зажигают постные лампадки, завешивают картину с купчихой (так посоветовал преосвященный, то есть епископ, вероятно какой-то из московских викариев), грубо запрещают рабочим петь песню во время загрузки подвалов льдом: «вы огурчиками похрустели, значит без песни обойдётесь», а ребёнка стращают «не прыгай в пост, сломаешь ногу». Или фарисейство, или суеверие. А чего стоят слова папеньки, когда Горкин получает церковную награду: «нашему-то Горке как собаке медаль на шею повесили».
«Не хлебом единым жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих». В «Лете» именно хлеб в изобилии – пряники, чёрные сухарики, баранки, буханки, просфорки, блины, пироги, а к ним конечно и капуста солёная, и пареные кочаны, и грибы. Слово церковное как будто тоже звучит постоянно, но действенно ли оно? Не опережает ли его рост брюха? Не случайно герои умирают от инсультов… И движение к пропасти никто не в силах остановить, тем более скоро череда революций, в результате которых в пропасть полетит вся империя.
Можно ли считать «Лето» метафорой Великого поста? Великим постом тоже постоянно звучат слова о покаянии, о перемене души – но многим ли для покаяния послужил именно пост? Многие ли именно в пост творят особенные добрые дела, а не в пост так и не творят? Не есть ли Великий пост – «перфоманс покаяния»? Может быть, как и всякая мистерия… Но здесь известный закоснелый церковный принцип: главное человеку напомнить о святом, корван, а дальше пусть сам решает. Это как пятилетнему Ванечке, который вряд ли умеет бегло читать, сунуть в руки Псалтирь и отправить учить молитвы. Вот и Великий пост всегда можно «заесть пряниками». Но… если эти дни и мистически «весна духовная», не неизбежна ли она как настоящая весна…?
Юрий Эльберт