Можем повторить: уроки истории о единстве церквей, которые помогут не отчаяться сегодня

Об авторе. Максим Григорьев – студент Католической высшей духовной семинарии «Мария — Царица Апостолов» на базе института святого Иоанна Златоуста, семинарист от Ординария для католиков византийского обряда в России из петербургского прихода Сошествия Святого Духа. Магистр филологии (СПбГУ). Автор считает, что установление полноты общения между Русской Церковью и Церковью Рима – реальная перспектива, а экуменизму нужно дать шанс даже в наше время, когда контакты между РПЦ и Ватиканом практически заморожены, а мотив противостояния доминирует в общественно-политической дискуссии с разных сторон.

Изучая динамику развития экуменического диалога между Московской Патриархией и Апостольской столицей (особенно на настоящем этапе этого диалога и в наши времена), можно впасть в безнадежность более мягкого или радикального толка: либо в сердце своем вовсе отказаться от экуменизма, укрывшись в тени старого тополя, ствол которого – залежавшийся и потому уже не похожий на себя пост-тридентский ригоризм; либо же убедив себя в том, что соединение всех имеет “эсхатологическую перспективу”. Хотя неискушенному мыслителю второй путь может показаться более светлым и романтическим в сравнении с кадильной тяжестью позиционной войны конфессий, я боюсь, что все в точности наоборот: традиционалисты с обеих сторон, критикуя экуменизм, еще надеются увидеть благость Господа на земле живых, в то время как благодушный экуменист-стоик, вдохновленный Бартом, оказывается в опасности большей, чем узкий взгляд на историю и учительство Церкви – опасности духовной и экзистенциальной: если сегодня до второго пришествия откладывается вопрос о единстве христиан, завтра “в эсхатологическую перспективу”, прошение за прошением, уползет вся великая ектения: о мире всего мира, изобилии плодов земных, о временех мирных молиться будем без реальной надежды, мысленно выгоняя действующего и всемогущего Бога на небо, а насущное горе других – из нашего сердца. Я не верю в психологическую возможность истинного эсхатологического упования о единстве, мире и справедливости при угасании соответствующей молитвы здесь и сейчас, при отказе от действия.

Чтобы избежать первого упрощения и второго разочарования, предлагаю прямо сейчас, в марте 2023, посмотреть на историю Московской Патриархии в период с 1961 по 1963 год – в самый разгар холодной войны, во время карибского кризиса, когда весь мир был на гране ядерной катастрофы, политические противоречия двух систем казались непреодолимыми, а “служебный” характер церквей по отношению каждый ко своему “обкому”, как может показаться, был неизбежен.

Выпуски Журнала Московской Патриархии за 1961 г.¹ содержат трактаты:
а) против униатов вообще и митрополита Шептицкого в частности²;

б) против римо-католического способа молиться за христианское единство в течение соответствующей Недели молитв³;

в) против позиции кардинала Беа о препятствиях для единства христиан⁴;

г) против антикоммунизма и «милитаризма» Католической церкви, а также католических религиозных догматов и учений⁵;

в) с холодным скепсисом по отношению ко Второму Ватиканскому Собору как к попытке найти новые пути экспансии и политического господства, необходимые Риму в связи с несостоятельностью старых⁶;

г) ответ на критику Улиссе Алессио Флориди, озаглавленную «Московский Патриархат против католической церкви» и опубликованную в La Civilta Cattolica № 2655⁷;

д) еще раз против униатов (ну а как без них!)⁸.

Что особенно важно, в мае 1961 г. в журнале была опубликована редакционная статья с ироничным названием «Non possumus», в которой, перечисляя обычные пункты восточно-православной критики Рима, автор так ответил кардиналу Беа, официально пригласившему РПЦ на Второй Ватиканский собор через Константинополь: «Московская Патриархия отвечает кардиналу Беа: Non possumus!»⁹.

Не кажутся ли вам знакомыми и темы, и тон этих выпусков? Хотя в наше время такой тон и такую тематику сложно представить иначе, чем под спудом полуофициальной и неофициальной риторики.

Тот же ЖМП, но уже за 1962 г.¹⁰, хотя и постепенно, смягчает свой тон в отношении католиков, в сентябре публикуя статью с рассуждениями о достижении единства христианских церквей, написанную вполне, как сказали бы сейчас, в духе «богословия преемственности» Бенедикта XVI: одновременно присутствует и стремление найти компромисс, и соблюсти законное многообразие форм выражения православной веры. Автор признает, что вне видимых границ Церкви присутствуют свойственные ей одной дары, что, однако, не нарушает целостности веры и уникальности истинной Церкви (под которой подразумевается Церковь Православная, а не Католическая, в терминологии автора)¹¹. Стоит отметить, что все эти идеи были изложены в контексте отношений РПЦ с Восточными Церквами. Где находится источник этого нового для РПЦ богословия? У меня есть две гипотезы: либо православные богословы внимательно следили за (пред)соборной дискуссией в Католической Церкви и применили некоторые элементы пересмотренной экклезиологии Второго Ватиканского собора к тем, кого им самим проще представить в роли “отделенных братьев”, либо за повсеместными изменениями в мышлении о Церкви на Востоке и Западе стоял один дух: кто-то из нас может назвать его просто – Zeitgeist, а кто-то – Heiliger. Впрочем, одна гипотеза не исключает другую.

В конце концов, в том же году в том же журнале был введен собственно новый раздел под названием «Экуменические проблемы», заменивший собой соответствующий раздел 1961 года, название которого звучало более отстраненно – «Из жизни инославных конфессий». Задиристая редакторская статья «Non possumus!» от 1961 года была в этот год официально объявлена «личным мнением автора», а Патриарх Алексий собственной персоной в беседе с французским журналистом Жаном Гулье говорил о близости двух Церквей (РПЦ и Рима) друг ко другу в области вероучения и в богослужебных вопросах¹². Это было столь же беспрецедентно, сколь естественно и непринужденно.

Излишне сказать, что следующие выпуски Журнала за 1963 год¹³ открыто положительно относятся к Папе и Собору:

а) в статье «О Втором Ватиканском соборе»¹⁴ в мельчайших деталях разбирается не только сам XXI Вселенский Собор Католической Церкви, но и приводится краткая история других католических Вселенских Соборов, включая Лионский и Флорентийские соборы, описанные нейтрально как исторические попытки восстановить утраченное единство христианского мира, что неслыханно для риторики Русского Православия;

б) «Путем единомыслия»¹⁵ — еще одна статья, восхваляющая Католическую церковь за «дух соборности» и аджорнаменто. Она выступает против тех, кто пытается сохранить статус-кво, критикует ватиканскую бюрократию, но также высказывает мнение о необходимости проведения реформ мудро, то есть без ущерба для Св. Предания. Вся статья была написана таким языком, как будто освещала Вселенский собор уже единой Церкви глазами человека изнутри;

в) «Второй Ватиканский собор и современное человечество»¹⁶ подчеркивает, что Собор стремится ответить на нужды современной Католической паствы в их проблемах и жизненных обстоятельствах;

г) когда св. папа Иоанн XXIII сначала заболел, а затем умер, в Журнале Московской Патриархии был опубликован двойной публичный обмен телеграммами, как будто совершенный между собратьями-епископами Церквей в полном общении¹⁷. Это было — опять-таки — беспрецедентно;

д) «Об энциклике Pacem in Terris»¹⁸: папское учение получило высокую оценку со стороны Московской Патриархии. Дело в том, что св. Иоанн XXIII говорил о праве на труд и на содержание в старости, критиковал индивидуализм и рассуждал о естественном равенстве всех людей, что соответствовало “политической теологии” РПЦ времен Советского Союза. И хотя критики могут усмотреть в этом обстоятельстве контингентный союз не существовавшего “коммунизма” св. Иоанна XXIII и вполне себе реальной зависимости политической теологии и этоса православных церквей от идеологии светских властей, лично я вижу в нем Божественное проведение, которое находит в самых сложных обстоятельствах жизни человека и Церкви доброе зерно, из которого может вырасти великое древо; разве ценности защиты пожилых и уязвимых граждан – плохо, кто бы об этом ни говорил, а особенно, если эта тема эксплуатируется деструктивными идеологиями? То же касается и миротворческой риторики времен разгара Холодной войны:

е) в августовском номере¹⁹ ЖМП от 63-го года приводится телеграмма Патриарха Алексия I, в которой выражается надежда на то, что новоизбранный Павел VI будет работать на благо всеобщего мира так, как это делал его покойный предшественник (с. 9). Там же напечатан благодарственный ответ нового понтифика (стр. 10);

ж) в сентябре, – говорится в соответствующем номере²⁰ (стр. 52-55), – римско-католический епископ Франсуа Шарьер приехал в Россию для участия в праздновании пятидесятилетия рукоположения Патриарха Алексия, где произнес поздравительную речь, в которой выразил надежду на восстановление единства Церквей через преодоление всех препятствий на пути к этой цели. Это его выступление было хорошо встречено православной общественностью;

з) в октябре²¹ Никодим отправился в Рим, а в следующем номере есть целая статья, посвященная второму заседанию Собора²².

Как видите, разница в том, как Католическая Церковь и перспективы единства представляются официальном печатном органе РПЦ между 1961 и 1963 годами так же велика, как амплитуда сибирских температур между зимой и летом. Это был самый настоящий разворот на 180 градусов.

В чем его причина?

В англоязычном дискурсе католиков-традиционалистов достаточно распространен миф о “сговоре”, который якобы состоялся в 1962 году в г. Метц (Франция) во время встречи кардинала Тиссерана и главы ОВЦС митрополита Никодима Ротова²³. Предметом сговора было якобы, с одной стороны, отказ Католической Церкви от соборного осуждения коммунизма, а с другой – участие в Соборе делегации наблюдателей от РПЦ.

Существует множество аргументов против этой теории заговора, и возможно когда-нибудь стоит поговорить о них отдельно: это и отсутствие торжественного осуждения коммунизма в самой повестке подавляющего большинства соборных отцов, и очевидная глупость, несправедливость этого шага в историческом контексте холодной войны и карибского кризиса, и простая несвоевременность – есть смысл осуждать коммунизм, когда он в виде призрака ходит по Европе и совращает души католиков, как есть смысл осуждения нацизма в Германии, где католические и другие христианские общины стоят перед рядом вызовов и искушений, но есть ли он в том, чтобы самостоятельно закрыть для себя вход в СССР и в Московскую Патриархию, не приобретя ни одной новой души, а скорее потеряв для себя всю левую интеллигенцию?… Есть кроме того, и аргументы сугубо исторические, уменьшающие значимость этой конкретной встречи до ее адекватного масштаба в контексте встреч предшествовавших и последовавших – в Париже, Москве, Ватикане.

Но дело ведь совершенно в другом. Нельзя предположить, что одно лишь обязательство перед “западными партнерами” или КГБ по благожелательному вниманию к Собору привело к столь кардинальному изменению повестки в самой Русской Церкви, к “умягчению злых сердец” ее официальных богословов, возгоранию братской любви ее священноначалия к Апостольской Столице — вплоть до чаяний полного с нею единства в обозримой исторической перспективе. Такое предположение было бы незаслуженным оскорблением РПЦ, пренебрежением ее субъектностью и самой ее душой.

РПЦ, сколь бы она ни была аффилирована с Советской властью, и сколь бы ни зависела от нее в определении общественно-политических позиций и социальной теологии, всегда отстаивала догматическую и богословскую независимость, ревностно относилась к догматам, не сбавляла пафоса безукоризненного следования святоотеческому учению. Статьи из самого “казенного” и единственного на тот момент богословского журнала говорят в защиту Московской Патриархии от всех обвинений в цинизме.

В чем же дело?

На мой, быть может, и наивный взгляд, произошло следующее. Делегаты, прибыв на Собор, увидели нечто, что поразило их сердца. Дух подлинной соборности в обсуждении самых актуальных проблем христианского мира, понимания Церкви и общества, которым они делились со своими братьями. “Мы нашли мессию!” И вот, католическая повестка, сам дух жизни Католической церкви стал распространяться в умах богословов и епископата, а старые, в обоих смыслах, “школьные” обиды и подозрительность с обеих сторон уступили место более традиционным формам общения разделенных между собой христиан, восходящим отчасти к Ферраро-Флорентийскому собору, отчасти к Лиону, отчасти к глубокой античности Ранней Церкви.

С первых встреч на Соборе, с общения с Добрым Папой, его улыбки и шутки в компании советского посла, с энциклики, подающей пример христианской не-идеологизированности, с чувства христианского братства и настоящего Вселенского Собора в Русской Православной Церкви началось великое филокатолическое движение второй половины XX века, которое могло закончиться евхаристическим общением.

Большим достижением стало инициированное Никодимом решение Священного Синода РПЦ от 16 декабря 1969 года, согласно которому духовенству Московской Патриархии разрешалось «передавать благодать Святых Таин католикам и старообрядцам в случаях крайних духовной необходимости последних и при отсутствии на их местах собственных священников»²⁴. К сожалению, это положение не было ратифицировано из-за позиции Константинопольского патриарха.

Украинское униатское духовенство, церковные структуры которого были разгромлены при Сталине, получило возможность учиться в Ленинградской духовной академии РПЦ, что одновременно является секретом полишинеля и притчей во языцех: никто не требовал от формально православных западенцев ничего сверх формально необходимого. А могли бы ввести “анти-папские присяги”, чего, слава Богу, не сделали. Завершив обучение и получив приходские должности в своих регионах советской Украины, в частности и эти священники создали основу для будущего возрождения УГКЦ.

Митрополит Никодим сделал возможной работу иезуитов восточного обряда в Советской России. Например, иезуитский иеромонах Михаил Арранц (Miguel Arranz y Lorenzo SJ) в 1975-1979 годах читал лекции в Ленинградской Духовной Академии, которая во многом и вскормила так называемых «птенцов никодимова гнезда» – священников и епископов Русской церкви, переживших Советский Союз и до наших дней сохраняющих весьма теплые прокатолические настроения, передавая их своим духовным детям.

У митрополита Никодима Ротова были также хорошие отношения с русскими католиками в эмиграции: как и его ученик, а ныне Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, посетил русский католический монастырь в Риме, основанный кардиналом Тиссераном²⁵. В 1970 году он пригласил известного деятеля Русского Католического Экзархата епископа Андрея Каткова в Ленинград, сам же много раз бывал в Риме, а также в Фатиме, где наша Пресвятая Богородица просила всю Церковь молиться за Россию.

Общеизвестно, что митрополит служил православную литию по св. Папе Иоанну XXIII (см. ЖМП 1963 г., №10, стр. 3). В конце концов, митрополит Никодим умер в Риме «у ног» Иоанна Павла I, с которым он так жаждал полного общения. «Папа прочитал отходные молитвы и молитву об отпущении грехов. Прибыл государственный секретарь кардинал Иоанн Вилло и также совершил молитву у тела почившего митрополита»²⁶.

Чему лично меня учат все эти исторические примеры?

Тому, что в самой напряженной геополитической ситуации и несмотря на все накопленные обиды Собор, созванный Папой и в любой форме поддержанный как можно большим числом собратьев-патриархов, находящихся как в полном, так и в неполном общении со своим корифеем, есть то самое, что перехватывает повестку у любых деструктивных идеологий современности, способствует миру всего мира, благостоянию святых Божиих Церквей и соединению всех христиан, обогащает богословие как “на местах”, так и на вселенском уровне, а также обращает внимание мира, лежащего во тьме, к нашему совместному свидетельству о Распятом и Воскресшем Господе. Тому, что единство достижимо, реалистично и необходимо.

Максим Григорьев