22 июня, может быть даже в 4 часа, ибо в самый длинный день светает рано, множество церковных сайтов новостных лент опубликуют заметку о том, как в этот день, в роковом 1941-м году, был праздник Всех святых, в земле Российской просиявших, и как старенький митрополит Сергий (Страгородский), отслужив воскресную Литургию, приехал в свой кабинет в Чистом переулке, сел за пишущую машинку и сам напечатал воззвание к русскому народу. И сделал это на 13 дней раньше Сталина, обратившегося к народу по радио со странным церковным началом «братья и сёстры».
(Да, напечатал на машинке. И оно было зачитано во всех открытых на то время церквях, как только дошло. Интересно, передавали ли его хотя бы телеграфом… И 22 июня те, кто отправлялся на фронт добровольцем, толпились у военкоматов, и лишь немногие из них сопровождали в храм мам и бабушек.)
Если бы сорок лет назад, тем более полвека, какой-нибудь советский школяр предложил тему «Роль Русской Православной Церкви в Победе в ВОВ», у профессиональных историков это вызвало бы только смех, переходящий в заикание. Роль, если она вообще заметна, сугубо отрицательная. Священники были коллаборационистами у немцев, вели в школах Закон Божий и «сдавали» партизан. В это же время в тылу они окуривали ладаном старух, заставляя их класть в кружку деньги, которые те могли бы пожертвовать на ДОСААФ. После войны пристанища религиозного дурмана были закрыты, а ныне, при Брежневе, глядите, памятник архитектуры сохранён, но в нём располагаются планетарий и танцплощадка…
Историку легко потеряться в тумане господствующего мифа. Ведь и историки того времени не считали себя сказочниками, они работали с документами, если везло – с партархивами, в которых фонд уполномоченного по делам религии оказывался обычно засекречен.
В последние десять лет «Роль РПЦ в ВОВ» становится темой университетских конференций. И здесь тоже царствуют мифы, естественно, «основанные на фактах». Верующие собирали деньги на танковую колонну – факт. Будущий лаврский архимандрит сражался в Сталинграде. Сталин ходил на поклон к Матроне, и после того как с чудотворной иконой облетели столицу на самолёте – не сдали Москву (Ленинград, кстати, тоже не сдали). А священники из Псковской миссии превратились в партизанских связных. Вот отчего так, всё или ничего?
Правильный ответ получится в результате смены ракурса: какую роль война сыграла в судьбе русских православных людей, священников – по обе стороны фронта? И советские историки такой постановкой, хоть и со скепсисом, остались бы довольны.
Заместитель местоблюстителя, будущий патриарх Сергий (Страгородский) как раз является одной из тех фигур, которые если не вмешались в историю страны, то во всяком случае попали в светские учебники. Именно его имя послужило для ругательного слова «сергианство». Впрочем ярлыков хватило и его оппонентам: «карловаты», «зарубежники».
И те, и другие поступали по совести, парадоксально веря в то служат делу симфонии между Церковью и государством. Хотя государства их использовали, в лучшем случае – не замечали.
Претензии к митрополиту Сергию, впрочем, начались много раньше, с его знаменитой «Декларации»: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи».
Успехи и неудачи воинствующих безбожников?! – возмущались за границей и были по-своему правы. Но и это можно истолковать в иную сторону. Разве не должны христиане радоваться с радующимися, а плакать с плачущими? Конечно, заставить подписывать Декларацию эмигрантов было очевидной манипуляцией, но внутри страны…
Современные учебники церковной истории настаивают: не было бы Декларации, «тихоновская» часть Церкви была бы разорена, не совершались бы Таинства, хуже «свято место» отдали бы обновленцам. Иными словами, Декларация – уступка, компромисс.
Но так ли она подавалась самим подписантам? Тут не обойтись без предположения, выраженного советским штампом: «народ и партия едины». Если так, то Церкви не нужно выбирать, с партией она или с народом. А воспитанному на идеалах симфонии иерарху привычнее выбрать «партию», то есть власть.
В конце 1920-х и 1930-х в СССР разразилась социальная катастрофа – репрессии. Народ доносил на элиты, те в свою очередь превращали части родной земли в лагеря и толкали туда народ. Кого могла спасти в этой ситуации Патриархия? Никого. Власть же не могла дать гарантий спасения даже самой себе, за исключением самого Сталина. На одном Бутовском полигоне – священники, монахи, их палачи «ежовского призыва», и просто бухгалтеры и ткачихи, попавшие под руку.
Пришедшая на советскую землю война (в 1941-м, а где-то и годами раньше) тоже оказалась социальной катастрофой для перегретого страданиями общества. Митрополит Сергий в воззвании 22 июня 1941 года обещает победу, а в это время войска Вермахта осуществляют свой «блицкриг». Что это было – пророчество будущего Патриарха? Свидетельство его христианской веры? Или риторическая фигура? Риторики ведь хватало и с другой стороны – от Шмелёва, атамана Краснова, «харбинцев».
Каждый человек имеет право на пафос. Но не на прямую ложь. За рубежом обсуждали вовсе не воззвание митрополита Сергия в первый день войны, но вышедшую вскоре книгу «Правда о религии в России». Критикуя её, бывший харбинец, православный миссионер Василий Демидов выпустил ответную книгу, да и иных немало вышло статей и работ.
На какую реакцию вообще могли рассчитывать те, кто русским языком (!) на дорогой глянцевой бумаге в суровом 1942 году утверждал, что никаких гонений на православие в СССР нет, не было и быть не может, а народ в едином порыве жаждет только победы социализма? Понятно, если бы тираж был ограничен, а языком был избран английский – это могло бы стимулировать западные элиты, среди которых было немало фундаменталистов-христиан, помогать с ленд-лизом.
Но кому адресовалась книга на русском? Русским эмигрантам? Некоторым доверчивым из них такой обман стоил жизни — тем, кто в послевоенное время рискнул вернуться из Европы и Маньчжурии в СССР. Впрочем, очевидно, что в той самой эмигрантской среде такая книга вызовет вопль недовольства: а как же погибли оставшиеся в России наши близкие и друзья? Не объяснять же им всерьёз, что те – троцкисты и англо-японские шпионы.
Может быть эта книга была завуалированным сигналом о помощи – вы же всё понимаете, зарубежные братья…
Кроме глянцевого позитива в ней есть и острота: например, критика епископа Поликарпа (Сикорского) – безусловно коллаборациониста, нарушителя канонов. Но в каких выражениях критикует его митрополит Сергий: настойчиво повторяется слово «петлюровец», сравнение с Иудой, предающим Христа.
Интересовали ли тонкости церковной каноничности тех, кто сражался на фронтах? Помогла бы им эта книга – если бы они её прочли? (Но да, ещё и не такие книги и листовки уходили в окопах на самокрутки).
В 1943 году, когда «Правда о религии в России» очевидно принесла свои плоды, иерархов удостоил личного ночного приёма Сталин. Было решено собрать Поместный собор – чтобы избрать Сергия патриархом, ведь поместной Церкви никак без патриарха, даром что в тылу большинство иерархов в заключении, а по ту сторону фронта – лучше о них и не заикаться.
В тени этого – ещё одно решение: возродить журнал Московской Патриархии. Не отпечатать Библию, молитвослов, популярные брошюры, как поставить свечку, которые пользовались спросом в свободные 1990-ые. Журнал Московской Патриархии предназначался очень ограниченной аудитории читателей-клириков, публиковал указы и проповеди, выражавшие «официальную» церковную позицию, будь то «октябрьское богословие» или скорбь по ушедшему вождю. Но ведь указы можно сообщать на места телефонограммами или заказными письмами, не так ли? Так ведь за границей могли сделать вид, что «не слышат» (что собственно и сделал митрополит Антоний (Храповицкий) ещё в 1920-х). Но если запрет опальному епископу опубликован, а тот не подчиняется — значит, точно виноват.
Власть. Сталин укрепил власть иерархов, а те в свою очередь оказали ему массу услуг, вплоть до неудавшейся попытки созвать политизированный «вселенский собор» в конце 1940-ых под эгидой СССР, ради того чтобы усилить влияние на Ближнем Востоке да показать кукиш Ватикану.
Среди тех, кто оказался по другую сторону советской границы, политизированных христиан нашлось не меньше. Одни тянулись к Советскому Союзу, другие почитали умершего Государя («кирилловичи» и «владимировичи» – вполне живых), кое-кто открыто поддерживал и Гитлера.
Приведём пример не европейский, а восточный – из Харбина. Война с Японией, как бы то ни было, для советского человека находилась где-то на периферии Великой Отечественной. Просто некоторых бойцов не отпустили летом 1945, а повезли эшелонами через Сибирь добивать каких-то «недобитых фашистов». Да и саму Японию русская земля не слишком интересовала, им куда важнее были Китай, Корея, Юго-восточная Азия, может быть в перспективе и Индия.
К началу 1930-х годов на северо-востоке Китая, в «полосе КВЖД» оказалось множество русских белоэмигрантов. Офицеры, они не особо стремились овладеть иным ремеслом, кроме «силового», чужой язык учить не стремились, трудились извозчиками и работниками железной дороги, а в полицию на китайской территории предпочитали тогда брать китайцев. Зато жили бесконечными разговорами о возрождении прежней России, восстановлении монархии, что естественно возможно было только чудом. Им вторили и церковные иерархи, их так воспитали в семинариях, чего же ещё было ожидать…
И вдруг могущественный Ниппон с императором во главе вторгся на китайскую землю и принялся «наводить порядок». Создал пусть марионеточное, но всё же «королевство» Маньчжоу Го, во «главе» которого поставил Пу И – наследника императорского престола династии Цин. Вот где бальзам для легитимистов! Притом преследовали в основном китайцев (совслужащие КВЖД эвакуировались), а русским, вставшим на учёт в БРЭМе, было… не то чтобы уважение, но во всяком случае признание и работа. На этой почве и расцвёл «русский фашизм» Родзаевского, который на сравнение с немецким нацизмом может и не тянул, но на итальянский вариант точно – и был поддержан как русскими иерархами, так и мирянами-офицерами. Такая вот коллаборационистская симфония.
Во Второй Мировой войне победил гуманизм. Это, наверное, тоже миф, но во всяком случае дающий хоть какое-то обоснование тому, что «силы добра одолели силы зла». В СССР это выдавали за победу законов Маркса, ибо империализм был «высшей стадией капитализма», а немецкий Рейх – высшим проявлением империализма. На Западе содрогнулись, узнав об ужасах Холокоста, а кому-то ещё с 1939 года приходилось страдать под оккупацией или под бомбёжками.
Судя на Нюрнбергском процессе нацистов, судили войну, жестокость и бесчеловечность. Правда, сами тут же затеяли войну холодную, не раз подходившую и к горячей грани. Но и это потому, что и НАТО, и блок Варшавского договора видели друг в друге угрозу миру и свободе.
Кто остался праведником, связанным с войной в памяти церковной? Иоанн Сан-Францисский – Шаховской, написавший «Город в огне» об окружённом Берлине (правда сам, если верить Википедии, покинул немецкую столицу в феврале 1945-го). Иоанн Сан-Францисский и Шанхайский – Максимович, несколько более политизированный владыка, но оставшийся в памяти благодаря добрым личным впечатлениям тех, кого окормлял и о ком заботился. А ещё молодой доктор Антоний Блум, будущий митрополит Сурожский. И святая мать Мария (Скобцова), вместе с мучеником-священником Дмитрием Клепининым, участвовавшая во французском Сопротивлении и выдававшая евреям фальшивые свидетельства о крещении. И протестантский пастор Дитрих Бонхёффер. И вещавший на подпольной радиостанции отец Максимилиан Кольбе, сгинувший в Освенциме, а с ним множество католических мучеников, десятки из которых беатифицированы, а и биографии приведены по-русски в замечательной книге Андреа Риккарди.
Поправьте, если ошибаюсь, но среди множества святых, пострадавших как в годы Второй Мировой войны, так и в годы советских репрессий, не было равноапостольных государей, благоверных князей и славных полководцев (если только в России однажды не пойдут на канонизацию Георгия Жукова). Само по себе это не ставит под сомнение святость королей Средневековья. Просто войны ХХ века были войнами эпохи модерна – когда разрыв с традицией осуществлён, но ещё томит сердца. Им на смену идут войны эпохи постмодерна, когда архаичная форма возвращается, отчасти уже без прежнего содержания, вызывая то, что Николай Эппле и другие историки и социологи обозначают как «войны памяти», следствия «неудобного прошлого».
Церковь же Христова во всех своих проявлениях – западных и восточных шествует своим путём. Она крестит, отпевает, вручает Евангелие, приносит у алтаря Бескровную Жертву Христову. И на какой бы стороне она не оказалась – будь то христианский гуманизм, паблик теолоджи, или архаическая симфония, а то и вовсе политическое рабство у императора, – Таинства её останутся действенными, ибо совершают их иерархи, а осуществляет Христос.
Всякий христианин имеет не право, но надежду на спасения. Всякий имеет право воззвать с креста «помяни мя, Господи во Царствии Своем», как и благоразумный разбойник, за которого вряд ли заступился бы на земле кто-то из «малых сих». А смерть всегда страдание, так что крест так или иначе ждёт каждого. Как хотелось бы, чтобы и каждого взывающего – Божие прощение.
Прославление святых на земле – лишь педагогическая мера, необходимая прежде всего живущим, а не им самим. Как и вообще утверждение славы Божией. И всё-таки наши предания о святости – это тепло, передаваемое по-апостольски «устами к устам», в них аромат христианства, в них образ заповеданной нам любви.
Кого же вспомнят – того, кто обличал, звал на бой, взывал к священной ненависти, кто объективно приближал победу одной из сторон, укрепляя военную мощь? Или того, кто исповедовал, причащал, венчал, отпевал? Кто готов был к трудному разговору, хотя бы отвечая молчанием, кто погладил по голове ребёнка и сунул ему после Причастия конфету, а молодому бойцу принёс немного сигарет?
Впрочем, в нашу эпоху цифровизации архивов вспомнят и тех, и других…
Юрий Эльберт