Бог гениально организовал мир, что добро в нём не навязывается, его нужно искать, и за верность ему и тональности истины надо бороться с уродами, причём это надо делать даже в церкви.
Так поиск добра и истины становится квестом, он не довлеет извне и против него не взбунтуется людское непостоянство; добро в меньшинстве, и в этом особое очарование для высоких, жаждущих подвига душ.
Клайв Льюис даже сравнивал поход в храм с человеком, находящимся на окуппированной территории, и чудом прорвавшимся к радиопередатчику, где он может услышать голос своей страны. Несомненно, подобные воззрения на богослужения разделял и его друг Толкиен.
В одной старой немецкой сказке мастер фехтовальщик отбивал шпагой все падающие на него дождевые капли и не промок во время настоящего ливня. Таковы и великие люди – они настолько верны тональности истины, что никакие диссонансы искажения не проникают в их мысли и души.
Люди, в том числе и верующие, часто ставят политику на место истины. Им кажется, что их личные политические симпатии непогрешимы, а все, кто не следуют этим симпатиям – злодеи, нелюди и отступники.
У Толкиена, в противовес этой политической ориентации многих верующих, дома не было даже телевизора, газет он не читал и радио не слушал. Его могли бы вдохновить слова поэта Николая Гумилёва, говорившего о современных ему газетах, что «всё это будет интересно через 200 лет», но никак не сейчас, когда человек должен сосредоточиться на важнейшем, а важнейшим для писателя была его вера.
В жизни Толкиена не было ничего драгоценнее и важнее религии, и это замечал каждый, кто только общался с ним какое-то время. Христа он называл «Господом нашим», и не просто верил в силу молитвы, но знал эту силу на опыте. Так, по его молитве у одного из сыновей прошла тяжелая болезнь. Толкиен так же был уверен, что вдохновение приходит к нему в ответ на его молитвы, и некоторые сюжетные ходы произведений действительно приходили к нему во время мессы, на которой в зрелые годы он старался присутствовать каждый день. За каждой мессой Толкиен исповедовался, хотя этого и не требовала тогдашняя католическая практика (как и современная). Также неизменно он причащался, полагая во причащении всю радость своей жизни, вокруг которой он выстраивал всё остальное: семью, писательство, преподавание – важнейшее, что было в его жизни после причастия.
Один из товарищей сказочника, Джордж Сейрс, вспоминал, что «Толкиен был строжайшим образом привержен римскому католицизму. Он был очень ортодоксальным и очень старомодным». В данном случае обвинение в старомодности означает ни что иное, как то, что писатель серьёзно относился к своей вере, а известно, что всякий неразумный человек считает фанатиком того, кто верует в Господа сильнее него.
Сын Толкиена, Джон, под влиянием отца ставший католическим священником, говоря об отце замечал, что католицизмом были пронизаны все его мысли и убеждения. Другому своему сыну, Майклу, сказочник в 1963 году, за 10 лет до смерти, писал: «Я проникся любовью к Святому Причастию с самого начала – и, милостью Божией, сохранил эту любовь навсегда».
Свою маму писатель ассоциировал с католичеством и почитал её как мученицу, пострадавшую за веру и ради своих детей. Для самого Толкиена вера была важнейшим источником вдохновения, что возвышало его над большинством авторов его эпохи, людей индефферентных к вере, а то и враждебных к ней.
С годами Толкиен всё более проникался христианством, и его крайне огорчало, что его супруга, Эдит, благодаря ему перешедшая в католичество, посещает церковь лишь изредка. В первые годы супружества он старался навязать свои взгляды в вопросе частоты посещения церкви (а он ждал от неё хотя бы ежевоскресного посещения), но это приводило к конфликтам межу супругами, и впоследствии навязать свои взгляды ей сказочник больше не пытался, хотя его и огорчало её равнодушие к церкви, бывшей для Рональда ссредоточием всех его устремлений и надежд. Именно церковью и изнутри церкви он осмыслял себя, свой брак, своё место в мире, своё творчество и жизнь как таковую, церковность давала ему приобщение к мудрости тысячелетий, и помогала не увлекаться никаким из безумств современности.
Впрочем, единственным большим скандалом Толкиена с женой по поводу частоты посещения храма была ссора разразившаяся на втором году Мировой войны, но и эта ссора завершилась полным примирением, потому что они искренне любили другу друга, и несмотря на всю разницу их воспитания и воззрений, стали для каждого думающего человека примером христианского брака.
Это, впрочем, и неудивительно, ведь когда Евангелие вносится в семейные отношения, эти отношения становятся раем. Мне приходилось общаться с одним прославленным и многоопытным духовником известного монастыря, и он признался, что из тысяч людей, приходящих к нему за советом и поддержкой, всего 2% счастливы в браке, а остальные 98% тяжело или глухо страдают. И причина их страданий в том, что их брак далёк от христианского идеала, далёк от Христа, Которого, как сказал Паскаль, «можно обрести только на путях, указанных в Евангелии». Таким евангельским был и брак Толкиена, и потому в их семье действительно жило счастье, несмотря на все внешние трудности. Так, Эдит приходилось принимать тот факт, что в повседневной жизни мужа ей отводилось не так уж много места. В свои литературные, преподавательские и прочие высокие труды он её не посвящал, хотя она и знала, что Рональд написал великие книги, которые прославили его на земле. Супруги проводили вместе светлое время, и умели радовать друг друга, умели уступать и любить.
В середине 50-х годов, когда вышел «Властелин колец», избранная Толкиеном стилистика его сказки-эпопеи казалась странной другим литераторам. В то время популярностью обладал модернизм, и литературная братия считала сказки Толкиена крайне старомодными, не в последнюю очередь оттого, что этих умников обжигала христианская красота его сказок. Сам Толкиен говорил, что, хотя старательно избегал упоминания о религиозных мотивах в книге, но, написав свою сказку, увидел, что «Властелин колец» – книга религиозная, и более того, католическая.
Конечно, и в стилистике он ориентировался на старинные литературные образцы и формы. А в 50-х годах увлекательность сюжета была не в моде и считалась явлением устаревшим. На первый план тогда вышел современный стиль.
Конечно, не все литераторы были столь узки, чтобы не рассмотреть величие его книг. Так, среди поклонников Толкиена был знаменитый английский поэт У.Х.Оден, который говорил о «Властелине колец»: «Если кто-то скажет мне, что эта книга ему не нравится, я не положусь больше ни на одно его суждение о литературе».
Да и своим величием книга была обязана именно христианству, которое наделяло её вечными ориентирами, строго разграничивало понятия добра и зла, не смешивая одно с другим.
«Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое — горьким![Ис 5:20]» Такой пророческий приговор сказка выносила современности с её вывертами и ложностью. Толкиен прямо считал, что современная жизнь с её прогрессом оказывают медвежью услугу человечеству. Сын сказочника Кристофер писал: «Он не любил современность. Сущностью современного мира для него был механизм. Этот механизм – один из скрытых смыслов, заключённых во «Властелине колец».
Толкиен открыто провозглашал себя противником современности. Литературный критик Роджер Сейл писал: «Толкиен всегда говорил, что только глупцы и безумцы способны рассуждать о двадцатом веке без отвращения». А малоизвестный писатель Пол Коучер замечает, что «Толкиен стал экологом, защитником необъяснимого, врагом прогресса, поклонником ручных ремёсел и пацифистом задолго до того, как все эти умонастроения вошли в моду».
Но, конечно, сказочник был не таким человеком, чтобы просто протестовать против чего бы то ни было, не имея при этом положительного идеала. И таким идеалом для Толкиена была вовсе не старина как таковая, а церковь и содержащееся в ней христианство. И такой идеал, реализованный в истории святости, наполнял его силами и вдохновением, а его книгу наделял прозрениями в сущность и тем сиянием, о котором Клайв Льюис скажет: «Пронзительная эльфийская красота, передать которую в прозе с такой ясностью не удавалось ещё никому…».
Артём Перлик