Наталья Трауберг говорила, что она своих друзей и знакомых делила на тех, кто любит Честертона, и тех, кто его не любит – и тогда о них всё и сразу было ей понятно.
Когда родители юного Честертона поняли, что он не подходит по шаблону ни в Оксфорд, ни в Кембридж, они заволновались – кем же он сможет быть в жизни? А директор гимназии, человек мудрый, неожиданно сказал им о сыне: «У вас гений растёт. Лелейте его!»
Юный Честертон старался преуспеть в живописи, и у него что-то даже получалось, но потом он попробовал себя в журналистике, и именно тут себя и нашел.
Та же Наталья Трауберг дерзновенно называла английскую журналистику в целом – духовным явлением, потому что в ней возникло эссе честертоновского типа – мгновенная статья на случай, нечто среднее между философией и популярной статейкой, и англичане на редкость преуспели в этом необычном жанре, без принуждения прививающем нашему сердцу новый взгляд на привычные вещи.
Подростком он был внешне угрюм, но всегда добродушен. Соученики впоследствии говорили, что «Он был такой смиренный, как старая овца». И, конечно, смирение Честертона было подлинным, без самоунижения, без втаптывания себя в грязь, оно было радостью знать, что всё в мире – подарок ему от Бога. «Смирение было шпорой, гнавшей человека вперёд, а не гвоздём, мешающим ему идти» – писал как-то сам журналист.
Он вообще с какого-то очень раннего возраста обладал даром различения духов, умел отделять добро от зла, чего не в состоянии делать многие и пожилые люди. Так, отдав дань модному в ΧΙΧ веке увлечению спиритизмом, он посетил несколько спиритических сеансов, но, в отличии от всех собравшихся сразу понял, что блюдце врёт.
Честертон раскрылся и расцвёл благодаря своей жене. Его супруга, Френсис, как-то сразу поняла, что из него не сделаешь опрятного и чопорного англичанина, и придумала ему его образ, тот самый, который мы видим на многочисленных его фотографиях, и в котором столько оригинальности и чего-то очень родного.
Жена – его друг, соратник, помощник во всём. Их брак был не только счастливым, но и очень лёгким, ангельски лёгким, ведь Честертон был крайне смиренным человеком.
Он всё время болел: водянка, сердечная недостаточность, эндокринная система. Но при этом он был лёгким человеком и легко видел этот мир.
Честертон был очень рассеян. Нередко, уехав в какое-то новое место, он посылал телеграмму жене: «Дорогая Френсис, где я сейчас должен быть?» И она так же телеграммой отвечала: «До́ма!».
Френсис – настоящая подруга художника, которая прошла с ним всю жизнь рука об руку. Она была его вдохновительницей. Она была и его избавительницей. Так, в начале брачной жизни Честертон имел привычку постоянно заходить в кабаки, и Френсис поняла, что к добру это не приведёт, и увезла его в глубинку, где пабов не было. Она вообще стояла на страже его покоя, радости и здоровья.
Важно понять, что Честертон лёгкий, но не легковесный. Он говорил, что «Человек может сомневаться в себе, но не в своём мнении».
Сколько в этих словах поэзии христианства! Как это похоже на высказывание другого подвижника, Антония Сурожского: «Я не хороший человек, но всё, что я говорю о Боге – правда!»
«Жизнь не только потрясает. Жизнь – сюрприз, и сюрприз приятный» – пишет он о своём необыкновенном, подлинно христианском восприятии жизни.
Честертон часто говорил на тему сказок. Согласно ему, человеку важно оставаться в детстве. Он писал об Андерсене, что «Чем выше человек, тем длиннее его детство». Можно сказать, что детство Честертона длилось всю жизнь. Вот почему мы вправе говорить, что он не смог бы выжить в этом мире без своей практичной и мудрой подруги Френсис. Но ведь Бог хранит детей и дураков. Он хранит всех тех, кто не ищет в этой жизни своего, а ищет Его Царство.
При этом Честертон был очень серьёзный спорщик и до невозможности любил спорить.
Мы все знаем, как отвратительны все эти разговоры мелких «знатоков», из которых каждый старается выставить себя единственным авторитетом по всем вопросам.
Между тем, именно таков стиль разговора литераторов вот уже много веков. Оттого-то подлинные гении и уклоняются от такого рода общения, как уклонялись от него Шекспир или Пришвин.
Но Честертон умел спорить легко, без неприязни к оппоненту, и поскольку истина была на его стороне, он принуждал своих противников к сдаче. Он попросту умел это делать. Возможно потому он был дружен с Бернардом Шоу – тоже спорщиком и человеком противоположных Честертону взглядов – атеистом и социалистом, но ведь с таким человеком так приятно было спорить!
Но Честертон и в споре, и в своих статьях никогда не поверхностен: он очень эрудированный и грамотный человек. Знал историю и понимал суть вещей.
Наталья Трауберг говорила, что книги Честертона – это терапия для тех, кто ходит по Земле и не понимает, как она прекрасна.
Когда Честертон перешел в католичество – многие над ним смеялись, но он оставался верен себе.
Он всё время болел, любил поесть и выпить. Аскетикой он не увлекался. У него была не аскетика тела, а куда более редкая аскетика духа и аскетика мысли. И через лёгкость своих сочинений он старается донести до читателя глубину. При этом он свободно мог подшутить над собой, но свои идеи он всегда отстаивал, зная, что они – сокровище этого мира.
Честертон показывает читателям, что мир устроен как сказка, что всегда есть счастливый конец.
Андрей Кураев замечал, что Честертон воспринимает мир христианства как дом, а не как осаждённую крепость – и это куда как редкое восприятие, особенно среди прихожан РПЦ, для которых так важна была бы «честертонизация» мысли – термин Наталии Трауберг.
Чтоб читать Честертона не нужно быть добропорядочным прихожанином, но нужно быть собой. Потому столь многие верующие, живущие чужой жизнью в вере, не могут его читать.
Наталья Трауберг замечала: «Как мы, церковные люди, травмируем людей! Сколько в нас лицемерия, сколько в нас фарисейства!».
Честертон примечателен тем, что в нём ни лицемерия, ни фарисейства не было. Оттого-то и христианство для него – родной дом, а не осаждённая крепость, что он, в отличие от многих прихожан РПЦ, не мыслит непохожих на него людей врагами, а они для него – ещё один пример разнообразия Господня.
Читая Честертона человек, если только в нём есть склонность к истине – растёт и его христианство становится больше, в его веру вмещаются все красоты Земли, о которых он мог раньше и не думать, что они тоже имеют отношение к вере.
О Честертоне говорили, что он провёл всю свою жизнь в детской комнате Господа Бога. Но его талант таков, что он может привести в ту же детскую и своих читателей. Кому-то (всевозможным лицемерам) это не нужно. А кто-то, кто тоскует по подлинности, не может без этого жить, потому что веру хочется ощущать как что-то совершенно близкое и родное, что похоже на одеяло, которым нас, маленьких, укутывает родная мама. И под этим одеялом мы не боимся чудовищ, потому что все чудовища бессильны теперь, они не могут преступить порог нашей комнаты, где наша мама проявила свою заботу о нас. И почувствовать во Христе не всемирного судью, не всеобщего полицейского в планетарном полицейском участке, а именно маму – ради этого сто́ит читать книги Честертона, которые (и это такая редкость!), открывают нам Бога как наставника доброты!
Артем Перлик