После недавнего цикла статей о святом Мефодии у сотрудников редакции возникла идея подготовить большое интервью с их автором — Максимом Григорьевым. Максим Витальевич – католик византийского обряда и семинарист IV-ого курса в КВДС “Мария — Царица Апостолов”, студент Института святого Иоанна Златоуста (филиала Папского Латеранского университета). Бакалавр педагогического образования (АлтГПУ), магистр филологии (СПбГУ). Преподаватель английского языка, переводчик, церковный публицист. Поставленный чтец прихода Сошествия Святого Духа (РКЦВО) в Санкт-Петербурге. Среди его интересов можно особенно подчеркнуть экуменизм, философию, филологию, догматическое богословие и спорт. В 2015 году Максим начал вести свой блог “Лев и Игнатий”, и уже несколько лет является постоянным автором портала “Христианская Россия”.
— Пожалуйста, расскажи немного о своем пути к Богу и в Церковь. Что послужило толчком к твоему воцерковлению? Почему ты, в конце концов, выбрал Католическую Церковь и византийский обряд?
— Я вырос в православной воцерковленной семье. Родители начали воцерковляться после свадьбы, и я, по сути, начинал этот путь вместе с ними. Мои светлейшие воспоминания из детства – это когда ходили всей семьей в храм на всенощные по субботам и воскресные литургии, молились дома вместе и читали Евангелие. До сих пор могу на память прочитать 15-ую главу Евангелия от Иоанна – мою любимую и “постоянную” главу наших чтений, потому вспомнил шестнадцатый оттуда стих сразу, как прочитал второй твой вопрос. “Не вы Меня избрали, а Я вас избрал”: я считаю, это принципиальный момент как для пути ко священству, так и в вопросах “выбора конфессии”, но и в принципе для христианина. Мы встречаем истину и следуем за ней, или не следуем, отрицая реальность. Но и то, и другое делаем потому, что реальность тотальна, она вовне и бесконечно нас больше. В детстве я знал, что Бог есть, и чувствовал – Он прекрасен, Он меня любит и заботится обо всем на белом свете. Эта реальность и успокаивала меня, и звала навстречу приключениям. И я, как все счастливые дети, воспринимал это состояние как само собой разумеющееся.
— Значит, ты думал о священстве с детства?
— Какое-то неясное чувство и тяготение сопровождали меня с дошкольного возраста. Когда же я стал подростком, уже более четко понял, что стану священником, потому что отпущение грехов и низведение Огня Божества в этот мир – это высшее, в чем может участвовать человек, и вся проблематика европейской и мировой философии, все личные драмы и классические трагедии, которые меня как юношу весьма интересовали, заканчиваются там – у Воплощенного Логоса.
Так я начал прислуживать в храме у одного батюшки, читать всякую литературу «богословскую», что была в доступе… ну и до чего сам дотянусь, а также что посоветуют. Так для меня открылся мир “взрослого”, академического православия. Быть может, слишком взрослого и слишком идеологизированного. Враждующие лагеря, имеющие принципиально разные мнения на самые важные вопросы (спасение инославных и иноверных, посмертная участь усопших, природа Евхаристии, границы Церкви, отношение между Церковью и государством, церквей между собой) – они называли друг друга еретиками на страницах книг и журналов, затем в многочисленных лекциях и роликах, записи которых стали мне доступны с появлением скоростного интернета. Я читал и слушал их всех, пытаясь в уме помирить братьев, мысленно представить их сопричастниками, членами единого Тела. И я нашел “общий знаменатель”. Кураев или Осипов, монархист-царебожник или “либерал”: на вопрос “почему я православный” позитивно они давали самые разные ответы, но в негативных категориях вырисовывался общий знаменатель – “потому что мы не католики, мы не паписты”.
Признаться, это очень мощный пафос, очень соблазнительный. Он, как мне некоторое время казалось, способен объединить всех в единой борьбе против “узурпаторов” и еретиков. Псевдо-патриотическая атмосфера умов, которую я принимал за подлинно русскую, хоть она и представляла собой только импрессию на темы немецкого романтизма, лишь разжигала в душах многих православных юнош тех лет этот пафос. Так я начал вступать в диспуты с протестантами, распространял анти-католические взгляды и литературу среди друзей и знакомых и т.п. Интересно, что параллельно я готовился к поступлению в светский вуз.
— Почему ты думал о светском образовании? А как же священство?
— Сам себе я говорил, что “священнику должно иметь светское образование для лучшей миссии” – хотел быть как святитель Лука Войно-Ясенецкий, врачом. Сейчас же я думаю, что то был голос ангела-хранителя: священнику действительно хорошо иметь специальность, а часто – необходимо. Но на тот момент в светских науках я видел больше целостности, больше истинной красоты божественного замысла, чем во “взрослой” Церкви, которую в своей голове и мечтах пытался собрать воедино.
Однажды в наш город привезли мощи святителя Климента, папы Римского. Я отстоял в очереди и молил его о том, чтобы он как-то повлиял на своих преемников. Как-то коснулся сердца Папы Римского и его кардиналов, чтобы они стали православными. Коротко говоря, святой Климент услышал мои молитвы, правда не так, как я рассчитывал…
Все больше погружаясь в анти-католическую полемику (не видя вживую ни одного католика!), я все больше впадал в духовный кризис. Вражда и ненависть к другим вытесняли то легкое и светлое чувство, любовь ко всему миру и всем народам, – все то, что в детстве казалось мне совершенно естественным состоянием. Отталкиваясь все дальше от католических догматов, хотя бы и знакомых тогда еще весьма поверхностно, разум вставал перед необходимостью вставать на все более и более радикальные позиции протестантизма. Но что хуже всего, что впереди – бездна страшного, беспробудного церковного цинизма.
— Например, что ты имеешь в виду?
— Прежде всего, византийскую лесть. По ходу своей подготовки к семинарии я стал читать историю церкви и некоторые труды святых отцов. Естественно, я использовал только русские православные источники. Но чем больше я углублялся в историю, тем меньше мог сопротивляться впечатлению: а ведь католики могут быть правы…
Я стал говорить об этом с друзьями и наставниками, делиться своими мыслями. И что же я слышал в ответ? Католики неправильно выводят свои догматы на основании Литургии, учения и позиции святых отцов, деяний соборов: “Пресвятая, пречистая, пренепорочная, полная благодати” – это да, но нельзя сказать, что непорочно зачатая. Да, Папы древности были верховными защитниками православия, они действительно “лезли” в дела всех церквей, решали споры, отлучали сановитых еретиков, не глядя на чин и сан, но… Права на это не имели. По сути, они были узурпаторами, которых веками развращали, ради своих благих целей, восточные святые исповедники. Оные отцы даже “филиокве” терпели в богословии западной половины крещеного мира, в учении Пап, которых почитали святыми… Хотя это ересь!
В каком же страшном мире мы оказываемся? Позавчера эти святые отцы польстили Богоматери, преувеличив Ее святость. Вчера польстили Папе Римскому, распалив его и без того колоссальную гордыню до совершенно невероятных масштабов. Очаги малых ересей они заливали бензином лести и преувеличений – они, известные своей богословской скрупулезностью в триадологии! И вот, теперь большая часть крещеных идет в ад. Замечательно. Вот только вопрос: где гарантия, что эти искусные льстецы не перехитрили самих себя и не польстили сперва Иисусу из Назарета, назвав Его Богом и случайно уверовав в свою лесть?
Стоишь с этими мыслями на “Господи, воззвах” в день святителя Льва Великого, папы Римского и православного святителя, слушаешь:
Что́ тя имену́ем, Богодохнове́нне?/ главу́ ли правосла́вныя Це́ркве Христо́вы/ о́ко ли благоче́стия,/ зре́ти явле́нно се́рдцем ра́зум духо́вный,/ всем источа́ющий конце́м сло́во жи́зни,/ Богоначерта́нный сви́ток ве́ры пра́выя?/ Моли́ спасти́ся душа́м на́шим.
Правда или барочная гипербола? Я выбрал сказать Аминь.
Обнаружив, что исторически я отнюдь не одинок, начал читать апологетические труды Волконского, статьи про блаженного Леонида Федорова и Владимира Соловьева. Но также мне предстояло познакомиться с католическим вероучением как оно есть, уже не в критическом пересказе синодальных полемистов. И здесь, где-то между Lumen Gentium и Декретом о Восточных Церквях, а также на страницах декларации Dominus Iesus я окончательно почувствовал себя дома — в Католической Церкви. То, во что я как будто всегда верил, находилось там, решая большую часть “проклятых вопросов” православия: можно ли молиться об умерших некрещеных? Какой смысл был в подвиге блаженной Ксении Петербургской? Если бы парни всей земли вместе бы песню одну завели, смогли бы они вымолить сатану и тех грешников, что не хотят к Богу? Сухие латинские формулировки ровно ложились в мои восточные размышления, где-то дополняя, а где-то исправляя их. Но чаще всего – становясь бесконечно понятнее.
На последних шагах мне помог мой друг Иоанн, с которым, к сожалению, мы почти сейчас не общаемся, и которому, пользуясь случаем, передаю низкий поклон!
— И когда ты стал католиком?
— В 2013 году я впервые посетил Мессу, а в 2014 году был принят в полноту общения с Кафолической Церковью. Но я никогда не менял ни своего обряда, ни церковной принадлежности. Я стал частью той Церкви, которая в Папском ежегоднике, среди прочих католических церквей своего права, именуется просто Русской – Chiesa Rusa. Для простоты понимания используется аббревиатура РКЦВО. В Католическом мире наша Церковь является, наверное, самой малочисленной из 24 церквей своего права, крупнейшей из которых, но далеко не единственной, является латинская. Вместе с тем, наша Chiesa Rusa неразрывно связана со всей Русской Церковью – исторической и духовной общностью восточного, славянского христианства на почти пятой части земной суши – явления, наиболее ярко представленного ныне Русской Православной Церковью, хотя и не исключающей из себя тех же старообрядцев и западных униатов.
Беседовал Кирилл Белоусов
Продолжение следует