I
Космический корабль, входящий в состав Дальнего флота, на погашенной скорости приближался к центру планетной системы будущей Новой. Эта звезда уже много лет привлекала внимание земных астрономов, и только недавно, сопоставив множество фактов, они пришли к выводу, что звезда на пороге взрыва. Тогда и была организована эта самая дальняя экспедиция. Изучение будущей Новой позволило бы лучше понять земное Солнце и, быть может, предупредить возможность его перерождения.
На всех экранах в бешеном темпе прыгали цифры, сменяемые кривыми всевозможных порядков. Режимы, склонения, траектории, состояние обшивки – о чем только ни сообщали беспокойные экраны. Но человека, сидевшего напротив, они уже не интересовали. Он больше не хотел быть капитаном этого корабля. И хотя мозг по привычке продолжал раскладывать информацию по полочкам, в глубине его росло тихое раздражение.
Он давно перешел ту возрастную границу, после которой космонавты возвращаются на Землю, но, несмотря на это, еще летал и даже был капитаном. Ему грех было жаловаться на судьбу. Жизнь его прошла шумно, у всех на виду, и мало бы нашлось лет двадцать назад людей, не слыхавших о нем. Увлекшись в юности идеей внеземной жизни, он с первых самостоятельных полетов пытался искать её. Убеждал, доказывал, лез в самые рискованные экспедиции, а когда позволили опыт и авторитет, сам организовывал их. Набирал экипажи из начинающих, ещё не остывших. Для них он был символом романтики космоса.
Но, к сожалению, молодость проходит, и те, ещё не остывшие, охладевали, отказываясь верить в химеру. Тогда он начинал всё сначала. Но проходили годы, не принося ничего, кроме неудач. Былая популярность, раздутая толпой, постепенно сошла на нет. И он уже слышал за своей спиной горькие слова о твердолобости стариков. Что же тут поделаешь? То, что в молодости называется горением, в старости зовется по-другому.
А еще у него были дети, которые не верили ему, и жена, которая воспитала в них это неверие.
И тогда он сломался и написал рапорт, который давно ждали. Ему устроили пышные проводы и перевели в центр управления. Он стал каждое утро аккуратно ходить на службу. Вечером, вернувшись домой, вешал в шкаф парадный мундир и садился пить чай у телевизора. По ночам ему снились корабли, на которых он летал. Так продолжалось пять лет. Но однажды, вместо кораблей, ему приснились коридоры центра управления.
На следующее утро он пошел к начальнику и попросился в эту экспедицию, и начальник подписал ему рапорт и даже назначил его капитаном. А когда тот ушел, приказал никого к себе не пускать и весь день простоял у окна… Они были ровесниками.
Зачем он вернулся в космос? До недавнего времени капитан не знал ответа на этот вопрос. Ясность внесли бортовые анализаторы, обнаружившие на второй планете жизнь. И не просто бактерии или какую-нибудь неорганическую форму, а жизнь земного типа.
Это была не его экспедиция, и не он готовил программы для приборов. Они составлялись очень здравомыслящими людьми, которые иной формы жизни, чем земная, не представляли – одними из тех, против кого капитан боролся всю жизнь. Они выжили его из космоса, ещё бы немного, и объявили бы его сумасшедшим. Тогда капитан отступил, понимая, что его падение вызовет недоверие ко всему делу. Теперь же, когда пятилетним молчанием он убедил их в своем поражении, они решили проявить благородство: пустили старика проститься с космосом, пустили не как-нибудь, а с великой помпой. Как же, самая дальняя экспедиция галактического масштаба, имеющая своей целью то, с чем вполне справился бы автомат. Пилотируемый корабль послали только из соображений надежности.
А впрочем, всё это тлен, прочь большое самолюбие. Есть только одно – он не зря прожил жизнь.
II
Капитан переключил один из экранов на внутреннюю связь. Цифры пропали, уступив место изображению пустой каюты первого помощника. Капитан хотел уже объявить вызов, когда зашипела входная дверь, и в рубку вошел помощник. Кивнув головой в сторону экрана, который капитан не успел выключить, он, усмехнувшись, сказал:
– Мы с тобой хорошо сработались, капитан. И уж если получилось, что я явился по твоему вызову, начинай первый ты.
– Садись, — пригласил капитан.
Помощник сел: крепкий, жилистый, всегда подтянутый – отличный пример для подчиненных. А капитан молчал, ему надо было взять себя в руки. Нервы у него стали теперь совсем никуда, а впереди трудный разговор. Сможет ли понять его этот цветущий бодряк? Наконец помощник не выдержал:
– Наверное, к старости мы становимся лучше. На твоем месте я уже готовил бы десантную ракету, а ты сидишь и не знаешь, как убедить меня принять управление. Ведь за этим ты меня позвал?
Говорить капитан уже не мог и поэтому только молча кивнул. Помощник поднялся.
– Плюнь на устав и лети, сегодня твой день, — в дверях остановился и добавил, — мы все очень рады за тебя.
И впервые за много лет капитану вдруг стало до слез жалко себя.
III
Отвесная стена облачности перевернулась, на несколько секунд показалось черное звездное небо, и по экрану заскользили неясные тени. Ракета вошла в атмосферу. Через некоторое время слой облаков кончился, нижняя его граница быстро пошла вверх, и перед ними открылось пространство, после тесноты облаков показавшееся им огромным. Крохотная песчинка падала в голубое марево.
Смеркалось.
Прямо под ними, из вечернего тумана, вырастали темно-коричневые вершины, у их подножья едва угадывалась по слабому блеску извилистая речка. Дальше, где горы кончались, долины, укрытые стелющимся туманом, переходили в степь, раскинувшуюся до самого горизонта. От всего этого веяло тишиной и спокойствием и еще чем-то, заставившим сладко сжаться сердца космонавтов.
У всех троих было чувство, будто они возвращаются туда, где их ждут. А их так давно никто не ждал. Счастливчики не уходят в дальний космос.
Это был странный мир, яркий, как цветные сны детства. Таких сочных красок им не приходилось видеть на Земле. То ли в состав почв входили какие-то особенные минералы, то ли это объяснялось неземными свойствами здешней атмосферы. Впрочем, с чем они могли сравнить увиденное? С той Землей, какую они привыкли видеть, возвращаясь, с её темными многоугольниками заводов, серыми пятнами городов и до боли аккуратными квадратиками блеклой зелени пищевых полей.
Они садились ночью. В степь.
Внутреннее освещение было выключено, только слабо мерцали приборные панели, и ничто не мешало серебристому свету, лившемуся в окно большого экрана. В нем было видно, как ночной ветер трепал косые травы, гнал низкие, немного подсвеченные снизу облака, а те, послушные ветру, то прятали, то обнажали местную луну.
Хлопнули амортизаторы. Ракета затряслась и замерла. Постепенно затих гул двигателя. И в наступившей тишине они услышали, как тяжелые капли дождя застучали по обшивке. Пораженные, они сидели не шевелясь. А дождь, набрав силу, слил звук отдельных падающих капель в общий шорох, который так и не дал им заснуть в ту ночь.
А утром они увидели радугу – только уже не на экране, а в открытый люк шлюзового отсека. Одетые в скафандры, увешанные согласно инструкции оружием, они стояли на пороге сказочного мира. Их рациональный разум никак не мог осмыслить существование такого огромного незанятого пространства.
Море травы, встревоженное ночной грозой, покрытое светлыми полосами там, где под дождем и ветром поникшие стебли ждали живительного солнечного тепла. Дальние холмы, чистое прозрачное небо без единого следа инверсии, и радуга…
И вдруг глухой топот. Далеко-далеко, там, где радуга врастала в степь, мчались розовые кони, высвеченные восходящим солнцем.
Первым поднял стекло капитан, за ним – остальные. И они вдохнули и степной ветер, и горы, и радугу, и дальний табун. Они не думали об опасности. Им обязательно надо было всё запомнить. Кто-то должен был сохранить этот мир, хотя бы в памяти. Они были просто людьми.
Они жили потом очень долго, намного дальше, чем способен прожить человек вообще. О них ходили легенды, будто бы на второй планете им удалось найти эликсир вечной молодости. Узнавали их по не сходящему загару и по странному выражению глаз, в которых навсегда осталось то первое утро на планете.
IV
Первый день прошел в полусне. Они выгружали аппаратуру, собирали дом, готовили зонды. И очень часто кто-нибудь из них вдруг застывал, глядя в степь, а остальные в это время еще с большей яростью набрасывались на работу.
В последующие дни, когда основная работа была выполнена и дел едва хватало на двоих, капитан стал уходить на весь день в степь, ложился там в траву и лежал до самого вечера. Потом он возвращался к ракете, и они на маленьком настоящем костре грели консервы и кипятили в котелке отвар из трав, которые приносил с собой капитан. Они уже знали, что на второй планете нет и не было разумной жизни, хотя для этого имелись все условия и было достаточно времени. Это была очень старая планета.
Может быть, где-то в процессе эволюции произошел сбой, и расцвет потенциальных человекообезьян пришелся на период мягкого климата. Рай оказался слишком уютен, чтобы требовать от них разума.
Капитану с особой, горькой ясностью казалось: возможно, в этом и есть основная причина предстоящего взрыва. Звезда должна уничтожить этот мир-сад, где разум оказался ненужным придатком.
А может быть, взрыв звезды для планеты, на которой предполагается разумная жизнь, является заключительным элементом автоматического инкубационного цикла и служит толчком к заселению ближайших звездных систем? К сожалению, нам, сегодняшним, рано расставаться с Землей: мы слишком еще глупы.
Но дело даже не в неполноценности — нас держит отсутствие транспорта. Если бы земляне имели возможность быстро и дёшево перемещаться в пространстве, рассуждал капитан, каждая развитая страна обзавелась бы флотом и колониями. Взаимное уничтожение было бы неизбежно.
А как бы нагадило современное человечество напоследок в космосе.
А если бы довелось нам в тот краткий звездный век встретить внеземную разумную жизнь, да еще в непривычной для нас форме, то как бы сложились наши отношения, если до сегодняшнего дня на Земле убивают людей только за то, что они имеют другой цвет кожи, исповедуют другую религию или просто думают по-другому?
Но такое, к счастью, невозможно. Дорогу в Большой космос сможет открыть только добрый разум, или разум в полном смысле этого слова. Мы должны найти в себе достаточно ума и доброты, чтобы предотвратить гибель цивилизации. Всё зависит только от нас. Природа ничего не гарантирует. Потому что лучше начать в тысячный раз сначала, чем допустить дураков в космос. Хватит того, что мы сделали с планетой своей.
V
Он лежал на спине, заложив руки за голову, глаза его были закрыты, он улыбался. Временами, когда солнце чересчур припекало, он щурился и приоткрывал глаза. И тогда он видел небо, окаймленное метелками травяных стебельков. Они колыхались под ветром, а небо стояло неподвижно, и в центре его сверкало яркое пятно. Он смотрел на него, пока могли терпеть глаза. Это было что-то вроде поединка, и всегда уступал он, смыкая воспаленные веки. Но и сквозь красноватую мглу солнце настигало его. Он закрывал лицо ладонью и переворачивался на бок, думая о том дне, когда, наконец, оно не выдержит его взгляда.
И еще он слушал. Он любил слушать степь. Утром, когда он приходил на свое место, оставляя сочные темные полосы следов на матовой от росы траве, степь замирала, встревоженная его появлением. Но постепенно шорох за шорохом прорывал настороженную тишину. И вот всё вокруг наполнялось привычным шумом. Стрекотали невидимые насекомые, звонко разливалось над степью разноголосое птичье пение, изредка раздавалось тяжелое хлопанье крыльев – это большие белые птицы с черной каймой на оперении низко проносились над степью.
И вот сегодня, очнувшись от дремы, он вдруг почувствовал, что степь внезапно стихла, как стихала обычно при его появлении. Сначала капитан решил, что это один из пилотов шел на его пеленг (он не раз звал их с собой), но, приподнявшись на локте, сразу понял, что ошибся. Прямо перед ним, всего в двух-трех метрах, стоял зверь, напоминавший земного волка, только гораздо крупнее и с непропорционально большими лапами.
В первую секунду полузабытый инстинкт заставил капитана вздрогнуть от накатившего страха. Но потом это прошло, он свободно вздохнул и сел. Волк, будем называть его так, отвернул голову в сторону, посмотрел куда-то за горизонт, потом опустился в траву, положив свою морду на передние лапы, и уставился на капитана темными грустными глазами.
– Откуда, зверь, в тебе собачья тоска? — улыбнулся капитан.
Волк встрепенулся, резко шевельнулся, напряженно застыли уши.
– Наверное, из тебя вышла бы хорошая собака.
Капитан вздохнул.
– А впрочем, не знаю, наше поколение росло уже без собак. Всё, конечно, правильно: гигиена и безопасность окружающих в условиях нашей скученной жизни – веские причины. Но ты представляешь, сколько радости было, когда в детстве меня водили в собачий зоопарк?
Волк постепенно расслабился, закрыл глаза, казалось, он спит, и только подрагивающие уши указывали на то, что он слушает.
А капитан, увлекшись вдруг, неожиданно для себя, начал рассказывать волку про свою жизнь.
Небо – тонкая пленка воздуха, как и миллионы лет, прикрывало собой черную пропасть космоса, как и миллионы лет, напрасно пыталось увлечь сияющей голубизной несостоявшихся мечтателей второй планеты. И всё так же солнце, проткнув своими длинными лучами эту пленку, ласкало землю. И всё так же степь тянулась к нему всеми своими ростками. Всё так же, как и многие тысячи лет, зверь дремал в траве, утомленный ночной охотой.
И только у этого странного разговора не было прошлого, впрочем, и будущего тоже. Всё было слишком поздно.
Слезы, смешанные с потом, стекали по обожженным солнцем щекам капитана, терялись в короткой седой щетине, и сверкали там капельками росы. Он гладил тяжелую голову волка, ощущая под пальцами жесткую густую шерсть. Заглядывал в его глаза, и в этих грустных каплях видел своё отражение. А волк, повинуясь какому-то новому незнакомому чувству безграничного доверия к этому непонятному существу – чувству, которое нельзя было даже назвать инстинктом – тихо повизгивал, пытаясь спрятать свою голову в его руках.
VI
Но что это? Будто вздрогнула вся планета, сверкнув, опрокинулось небо, забилось в немой тоске солнце. Разом поблекли все краски, казалось, посерело само небо, и что-то тревожное, как надвигающаяся гроза, как преддверье внезапных сумерек, повисло над степью.
Всё стихло.
И только шорох ветра, как на пустой планете. Всё слишком поздно.
Резко заверещал передатчик, и шум ветра прорвал искаженный помехами, потрескивающий голос пилота.
– Капитан, это конец! Срочный старт! Мы летим к тебе… — и всё.
Словно захлопнулась невидимая дверца, по одну сторону которой остался мягкий волшебный мир, а по другую – бездна в холодном мерцании бесплодных звезд.
Со стороны лагеря донесся гул. Приближалась ракета.
А волку было плохо. Он метался вокруг капитана, то прижимаясь к траве, то вскидывал голову к небу, будто пытаясь разглядеть что-то там наверху, а то вдруг застывал, повернув свою большую встревоженную морду к капитану.
Гул быстро нарастал. Круги, выписываемые волком, становились всё меньше и меньше, пока, наконец, он не замер, припав к траве у ног капитана. Над ними, обдав горячим воздухом и прогрохотав так, что задрожала почва под ногами, проплыла ракета, развернулась метрах в ста впереди и стала медленно оседать на столбе пламени.
Капитан смотрел, как тонет в клубах дыма ракета, и думал. Бросить волка он уже не мог. Взять его с собой? Но что ждет волка на Земле? Стерильная клетка или быстрая смерть от какого-нибудь безобидного вируса. А что ждёт самого капитана? Та же самая клетка, только с позолоченными прутьями, именуемая славой. Стоит ли ради клетки бросать свою сбывшуюся мечту…
Дождавшись, когда сквозь клочья расползающегося пара от сработавшей системы пожаротушения показался открытый люк ракеты, он отстегнул передатчик, поднес его к губам и сказал:
– Я остаюсь здесь.
Затем бросил передатчик и зашагал в степь.
Волк, немного успокоенный наступившей тишиной, воспринял жест капитана как приглашение к какой-то неведомой ему игре. Он кинулся к тому месту, куда упал передатчик, и уже было хотел схватить его, как оттуда послышались встревоженные голоса. Это пилоты, перебивая друг друга, пытались вразумить капитана.
Видимо, способность этой маленькой коробочки издавать звуки, воспринимаемой волком всего лишь как камень, показалась ему подозрительной. Он остановился. По волчьей звериной логике получалось, что капитан отстегнул и выбросил свой голос, – явление для мира, который знал волк, необычное и чуждое, а значит и опасное.
Конечно, ручаться, что именно эти соображения побудили волка напасть на капитана, трудно. Но, так или иначе, через пару секунд огромное тело волка пронеслось в нескольких сантиметрах от головы капитана, который, как говорится в подобных случаях, чудом успел увернуться. Мягко упав в траву, волк сложился для нового прыжка.
Но капитан не стал дожидаться второй попытки. В его бегстве не было ничего противоречивого, и тем более оно ни в коей мере не было вызвано трусостью. После того, как выбор был сделан, капитана охватила вполне понятная апатия – реакция на нервный всплеск. Он, вероятно, никак не среагировал бы на опасность, не сработай инстинкт, подкрепленный выработанной в течение долгих лет работы в космосе способностью быстро находить оптимальные решения, направленные, как правило, на сохранение жизни. И вот эта подспудная механика, не встречая противодействия со стороны сознания, сдернула капитана с места и погнала к ракете.
Ну что еще сказать. Было в этой погоне и клацанье челюстей за спиной, и то многократно описанное ощущение звериного дыхания на затылке, и спасительная дверца люка, до которой, конечно, удалось добежать буквально на долю секунды раньше волка, и четыре сильные руки, разом втянувшие его в ракету…
И только потом, когда капитан начал понемногу приходить в себя, в голову его полезли странные мысли. Но было поздно, ракета, унося капитана навстречу жизни, ослепительной точкой таяла в неестественно голубом небе второй планеты.
И две точно такие же точки таяли в грустных, мокрых собачьих глазах.
Николай Беляев
Читать еще один рассказ писателя на нашем сайте: «Рыцарь».