Вера Куколева — исследовательница средневековой литургической музыки, специалист в области григорианского хорала и регент греко-католического прихода в Риме. Её путь к церковной музыке оказался необычным: окончив медицинский факультет МГУ и некоторое время проработав врачом, она решила оставить медицину, переехала в Рим и поступила в Папский институт духовной музыки, посвятив себя изучению и исполнению григорианского хорала. Несколько лет назад она успешно завершила обучение в Институте и сегодня занимается научными исследованиями, преподаванием и литургическим служением.
Её история началась в московском храме святого Людовика Французского на Лубянке, где она впервые переступила порог католической церкви, начала посещать мессу, приняла Крещение и открыла для себя призвание к музыкальному служению. Сегодня в Риме её жизнь соединяет латинскую и византийскую литургические традиции, научную работу и семейную жизнь. Вместе с мужем — органистом римской церкви святого Людовика Французского — они воспитывают двоих детей, стараясь, чтобы музыка, молитва и вера стали для них естественной частью повседневной жизни.
- Вы долгое время были прихожанкой храма святого Людовика на Лубянке — знакового места для московских католиков. Какую атмосферу того времени Вы вспоминаете с наибольшей теплотой? Как этот опыт повлиял на Ваше духовное и музыкальное становление?
— Я не просто была прихожанкой храма святого Людовика: это то место, где я впервые стала ходить на Мессу, украдкой, еще не крещеной, в тайне от своей семьи. Там я впервые поговорила со священником о своем желании крещения, там впервые осуществила свою мечту петь для Господа на службах. Там впервые узнала, что такое община. Там встретила своих будущих крестных. Там я была крещена, получило Таинство миропомазания и первое Причастие. Поэтому, можно сказать, этот храм — колыбель как моего воцерковления, так и призвания к музыкальному служению. Всё, чем я живу сегодня — исследование средневековой музыки, работа регентом, пение на службах, преподавание григорианского хорала в частности — в каком-то смысле берет начало именно там.
— Григорианика и средневековая музыка — увлечение, прямо скажем, не самое мейнстримное для России. Как в Вашей жизни появились эти направления? Что Вас в них привлекло?
— Когда я начала ходить на службы в храм святого Людовика, я была студенткой медицинского факультета МГУ. Медицина мне никогда не нравилась, хоть я и добросовестно училась и даже окончила факультет с красным дипломом. Музыкой — фортепиано и вокалом — я занималась в формате хобби, но после прихода в Церковь стала мечтать о том, чтобы музыка стала выражением моей любви Господу, моей веры, формой служения Ему. Поворотным моментом оказалась Летняя академия духовной музыки в 2016 году: там, благодаря отцу Дженнаро Беккиманци и монсеньору Альберто Турко, я впервые открыла для себя григорианский хорал. Меня глубоко поразила тогда не только музыкальная сторона григорианского хорала, но и, прежде всего, его духовная глубина: он представляет собой совершенное единство молитвы, богословия и музыки через глубокий символизм, столь свойственный Средневековью. На следующий год, к сожалению, Академии в Москве не было, и я решила сама поехать в Бергамо, в Италию, на недельный курс григорианского хорала с монсеньором Турко. А потом, по возвращению, случился очень важный для меня разговор с Тимуром Досаевым, который в то время был органистом на русской мессе в храме святого Людовика. Он сказал мне: «Вера, бросай медицину, езжай в Италию и учись духовной музыке, это же твоё!». Этими словами он словно озвучил то, о чем я мечтала, но в чем не решалась признаться самой себе. К тому времени я уже окончила медицинский факультет. Устроилась на работу в поликлинику участковым терапевтом, старательно откладывала заработанные деньги и спустя год уехала в Рим, поступать в Папский институт духовной музыки на отделение григорианского хорала — и искать своё место в жизни. Это было одно из самых сложных — и самых лучших – решений в моей жизни.
— Вы регент в греко-католическом приходе. Согласно мнению большинства, византийская традиция (восточный обряд) и григорианское пение (западное средневековье) — это нечто совершенно разное. Как они уживаются в Вас? Не возникало ли «творческого двоеверия»?
— Именно в Риме я познакомилась со всем литургическим богатством Католической Церкви. Несмотря на то, что я выросла в Москве, я практически ничего не знала о византийской литургии: в семье на протяжении поколений не было ни православных, ни католиков, и в храм меня никто не водил. Как ни удивительно, впервые с византийским богослужением, да еще и на церковно-славянском языке, я познакомилась именно в Риме. Это был мой первый год после переезда, я чувствовала себя очень одинокой, скучала по России, по дому, у меня не было своего прихода. В церковь святого Антония при Папской коллегии «Руссикум» я попала случайно. Помню свое первое впечатление, смесь изумления, восторга и благодарности: вот она, католическая Церковь, которая «дышит двумя легкими», западным и восточным! Вскоре предыдущий регент покинул приход, и меня попросили занять его место. Мне казалось, что я совершенно не готова к этой роли. Пришлось разбираться буквально с нуля, как устроена литургия, всенощная, вечерня, что означают все эти термины: тропари, кондаки, катавасии…. Постепенно стала понимать богослужение глубже, открывать смысл, стоявший за каждым жестом, возгласом, песнопением. Тем не менее, я всё равно остаюсь католичкой римского обряда, в котором была крещена, в котором мы венчались с мужем и крестили наших детей. А моя специальность, которую очень люблю и которая не перестает вдохновлять — григорианский хорал. Поэтому за одно воскресенье часто бывает, что сначала пою григорианский хорал на традиционной латинской мессе, потом бегу регентствовать на византийскую литургию, а потом вместе с детьми иду на обычную приходскую мессу, на которой мой муж играет на органе, а я пою. Конечно, в главные праздники года бывает непросто всё совместить. Но я воспринимаю это как огромный дар: возможность служить Богу в двух великих литургических традициях Католической Церкви вызывает во мне прежде всего чувство благодарности.
— Переезд в Рим для специалиста по средневековой музыке — это, должно быть, возвращение к истокам. Оправдались ли ожидания? Каково это — заниматься григорианикой там, где она создавалась и звучала веками?
— Когда я только переехала в Рим, я столкнулась и с разочарованием. Было грустно, что прекрасные древние церкви в центре пустуют, а в приходах на окраинах месса больше напоминает студенческие посиделки под гитару, чем богослужение. Католические храмы, в отличие от Москвы, где я тратила по полтора часа на дорогу до церкви, буквально на каждом углу – но где найти свой приход, я не знала. Потом поняла, что Вечный город – потому и вечный, что в нём существуют бок о бок разные эпохи, традиции, нравы, и проходит время, пока он не начнёт понемногу открывать тебе свои тайны. Сворачиваешь с шумной улицы, полной баров и туристов — и оказываешься в неприметной снаружи церкви, где апсиду украшают палеохристианские фрески, а в крипте покоятся мощи первых мучеников. Идешь в соседний переулок — и оказываешься в библиотеке, где хранятся многовековые рукописи, свидетели духовности прошлого, и ты их изучаешь, бережно касаешься пожелтевших страниц, разбираешь старинную каллиграфию, древние музыкальные невмы, переписываешь, поёшь по ним.
Ну и, конечно, одно из самых значимых мест — Папский институт духовной музыки. Он стал для меня настоящим домом, семьей, школой жизни, а еще — живым образом Вселенской Церкви. Я никогда не думала, что буду решать задачки по гармонии вместе с братом-францисканцем из Ассизи, помогать с латынью монахине из Кореи и изучать григорианский хорал вместе с однокурсниками из США, Литвы, Латинской Америки и других стран. Когда я переехала в Рим, я планировала окончить только трехлетний бакалавриат по григорианике: теперь же за моей спиной, помимо бакалавриата, завершенная магистратура по средневековому музыковедению, а сейчас я пишу диссертацию по беневентанскому хоралу.
— Рим — город с огромной конкуренцией в сфере церковной музыки. Как Вас, музыканта из России, приняла местная профессиональная среда? Пришлось ли ломать какие-то стереотипы (свои или чужие)? Почувствовали ли Вы разницу в восприятии священного (сакрального) в музыке в России и в Италии?
— Я не сразу начала именно работать в сфере церковной музыки. Поначалу даже боялась, часто думала, я же врач по образованию, что я тут делаю, я не настолько талантлива, я весьма посредственно играю, посредственно пою… Самый большой стереотип, с которым я приехала – это то, что пока не достиг условного совершенства, будешь вечно под дулом осуждения, своего и со стороны окружающих. Потом я поняла, что о совершенстве, зачастую призрачном и недостижимом, речь вообще не идёт: каждому человеку даровано уникальное сочетание качеств, талантов и способностей, вместе с уникальной личной историей, и всё, что можно сделать – отдать с любовью Господу всего себя, Ему во славу. Я далеко не оперная певица, у меня достаточно слабый по певческим меркам голос. Но именно григорианский хорал научил меня, что в литургическом пении главное — не внешняя эффектность. Здесь гораздо важнее тембр, дыхание фразы, понимание текста, внутренняя молитва. Музыка перестаёт быть способом показать себя и становится способом дать прозвучать Слову Божию. Пригодились, косвенно, и годы на медицинском факультете: там я научилась учиться, запоминать и обрабатывать огромное количество информации, и это мне сейчас очень помогает в моёй научной музыковедческой работе.
Так что мой вход в профессиональную среду в Риме был очень постепенный. Помимо регенства в византийском приходе, из Института часто звали петь на различные службы; два года назад я прошла отбор в Папскую певческую Юлианскую капеллу и, пока не родился мой младший сын, я пела на службах в самом соборе Святого Петра. С благодарностью вспоминаю то время: это было для меня большой честью и большой ответственностью, а многие из членов Капеллы стали моими хорошими друзьями. Несколько лет назад начала устраивать авторские месячные курсы григорианского хорала для римских приходов и монастырей; вела семинары духовной музыки в том числе в Испании и в Эквадоре. Постепенно меня стали всё чаще звать петь на традиционных латинских службах, а в некоторых приходах сформировались постоянные группы, с которыми раз в неделю занимаемся григорианикой. В последнее время, особенно с началом аспирантуры, много времени посвящаю исследованиям, связанным с литургическими манускриптами и средневековой духовной монодией.
Что же касается разницы в восприятии сакрального – о да, я это ощутила в полной мере. В московских приходах – вероятно, из-за исторического влияния польского католичества и соседней православной церкви — мессы всегда служились с большой торжественностью, тщательным выбором музыкального репертуара. В Риме же, должна признаться, иной раз предпочту мессу вообще без музыки, чем с таким сопровождением, какое есть, к сожалению, в очень многих приходах – «попсовый» репертуар под три гитарные аккорда, и в таком контексте лично мне нужно недюжинное усилие, чтобы еще и молиться.
Мне кажется, сегодня человеку не столько нужны попытки сделать Литургию похожей на обычную мирскую жизнь, сколько возможность встретиться с чем-то совершенно иным. Мы живём среди бесконечного шума, потока информации и развлечений. Поэтому красота, тишина, благородство и мудрость Литургии способны говорить современному человеку гораздо сильнее, чем попытки подражать современной культуре.
— Удивительное совпадение: Вы были прихожанкой храма св. Людовика в Москве, а Ваш муж — органист в церкви св. Людовика в Риме (San Luigi dei Francesi). Вы верите в такие знаки? Как вы познакомились — вас свела музыка?
— Да, мы с мужем часто с улыбкой думаем, что святой Людовик каким-то особым образом сопровождает нашу семью. Когда мы вместе были в Москве, я сводила его в мой родной храм на Лубянке, и он сыграл на одной из воскресных месс. В то время он и не мечтал играть на органе в храме святого Людовика в Риме, это одно из самых престижных мест для римских органистов, конкуренция очень высокая, инструмент очень редкий и непростой (орган Merklin). Потом мы вернулись в Рим; я ждала нашего первого ребенка, ситуация с заработком у обоих была очень нестабильная. И буквально за пару недель до рождения дочери мой муж получил приглашение на собеседование именно в храм святого Людовика Французского в Риме, прошел его и получил контракт на работу органистом. Сам по себе контракт для органиста – это уже большая редкость и удача в Италии, но для нас, иммигрантов, для продления вида на жительство контракт просто необходим.
Мы познакомились во время учебы, я училась на отделении григорианского хорала, а он – на отделении органа. Но свела нас не музыка, а, как ни странно, пандемия COVID: из Института все разъехались, а мы не могли вернуться в свои страны и оказались «заперты» в Риме. Так мы и начали встречаться, — а потом, через год, я побывала в его городе в Эквадоре, познакомилась с его семьёй, и спустя еще несколько месяцев мы поженились.
- Союз регента и органиста — это идеальный творческий тандем или повод для бесконечных профессиональных споров за семейным ужином? На каком языке вы общаетесь дома, и стал ли общим языком именно музыкальный?
— Я бы сказала, что в целом наш брак – это идеальный тандем во всех отношениях, несмотря на большую разницу в менталитете: мой муж родился и вырос в Латинской Америке, я – в Москве. Дома говорим как на итальянском, так и на испанском. У детей, разумеется, есть еще и третий язык, русский, на котором они общаются со мной. Но и чисто с литургической точки зрения наш союз идеален: на совместных мессах он играет и импровизирует на органе, я пою или дирижирую, если есть хор. Профессиональных споров у нас, мне кажется, почти не бывает: мы занимаем разные и взаимодополняемые ниши. Я много занимаюсь научной работой, разбираюсь в манускриптах и невменных нотациях разных традиций, пою, дирижирую на византийских службах, от которых он очень далек. Он, в свою очередь, виртуозно играет и импровизирует на органе, пишет невероятную музыку, аранжирует – для меня это практически недоступно. Но одно нас объединяет: стремление, чтобы музыка на Литургии воплощала своё предназначение, способствовала молитве, торжественности богослужения, служила возрастанию в вере, сопровождала, наставляла, но не отвлекала, не превращала Мессу в концерт. Самое главное — чтобы музыка незаметно вела человека к встрече с Богом.
— В чём Ваш личный секрет баланса между сложной, требующей погружения профессией и семейным счастьем? Какую музыку слышат ваши дети дома? Растут ли они двуязычными и «двухкультурными»?
— Была такая шутка очень давно: «Как вы всё успеваете? Мой секрет прост: я ничего не успеваю». Отчасти, это про мою жизнь сейчас. Растить двух маленьких детей, без помощи родственников ни с моей стороны, ни со стороны мужа, заниматься научной работой, по выходным возить детей на службы и там пытаться петь, дирижировать, следить за ходом Литургии и одновременно бегать по всей церкви за двумя малышами. Наверное, основное ощущение за прошедший год – это бесконечная усталость. Но, при этом, чувствую и огромную благодарность, за всё то, что я живу каждый день, за любимых людей рядом и за любимую работу. Основной секрет гармонии нашей семьи – трехязычной и трехкультурной — это любовь и взаимное уважение. Из различий можно и нужно сделать богатство, а не мотив для раздоров. Семья – это, как и любое призвание, путь к святости, через любовь и терпение друг к другу, через воспитание самого себя, через безусловное принятие другого без стремления «исправить». Конечно, интересно, что впитают из трёх культур наши дети: в детском саду и на улице итальянский контекст лидирует, а дома у них есть такие непохожие друг на друга мама и папа – которые, что главное, так любят друг друга и разделяют одинаковую веру и одинаковые ценности.
Что же касается музыки, дети просто растут внутри неё. Они слышат наши репетиции перед Мессами, папины занятия на органе, григорианский хорал, византийские песнопения. А потом все вместе с удовольствием поём обычные детские песни из мультфильмов. Наверное, именно так для них музыка естественно становится частью жизни.
— Григорианский хорал часто называют «музыкальной молитвой в действии». Как Вам кажется, современный человек, привыкший к быстрому темпу и клиповой культуре, способен по-настоящему услышать и прочувствовать средневековую музыку?
— Мне кажется, это ровно то, что нужно современному человеку! Секулярный мир кишит предложениями «замедлиться», практиками «осознанности», ретритами йоги и т.д., потому что люди чувствуют, что в их жизни не хватает глубины, созерцательности, времени остановиться и заглянуть внутрь себя. Я веду несколько групп григорианского хорала для непрофессионалов, и я вижу, что люди приходят не ради пения как такового, но что они привлечены возможностью прикоснуться к чему-то большему, к многовековой мудрости Церкви: ведь григорианский хорал был создан через молитву и для молитвы. По сути, это созерцательное и молитвенное чтение Священного Писания, его толкование через музыку, с опорой на экзегетику Отцов Церкви. А молитва не может устареть: поэтому спустя тысячу лет григорианский хорал продолжает говорить с нами живым языком.
— Если бы Вам нужно было описать Рим тремя звуками или музыкальными интервалами, что бы это было?
— Первое, что приходит в голову – это первые ноты мотета Палестрины Tu es Petrus: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою» (Мф. 16,18). Рим для меня – это, в первую очередь, город святого Петра, колыбель западного христианства. Это город, который снова и снова напоминает человеку, что его призвание — искать не только земное, но и небесное.
— Говорят, что архитектура — это застывшая музыка. Рим в этом плане — невероятная партитура. А если бы Ваша сегодняшняя жизнь была музыкальным произведением, то в каком жанре или ладу она бы была написана?
— Думаю, григорианский хорал в целом является очень хорошей метафорой моей жизни. Во-первых, потому что именно он стал лейтмотивом всего моего пути: благодаря ему я переехала в Рим, выбрала новую профессию, встретила многих дорогих мне людей и обрела своё место в Церкви. Во-вторых, потому что это пение, обращённое к Богу. В этом смысле мне хотелось бы, чтобы и вся моя жизнь была такой же молитвой – со всеми её радостями, трудностями, поисками и благодарностью. В-третьих, григорианский хорал никогда не бывает по-настоящему индивидуальным. Даже когда поёт один человек, он является голосом многовековой традиции, частью молящейся Церкви. Так и моя жизнь сегодня неотделима от моей семьи — нашей маленькой домашней Церкви, — от людей, с которыми Господь свёл меня, и от Церкви, которой я служу. И, наконец, ещё в одном григорианский хорал похож на жизнь: чем глубже в него погружаешься, тем больше открываешь новых смыслов. Мне хочется верить, что и в собственной жизни я постепенно учусь видеть не случайный набор событий, а замысел Бога, который шаг за шагом становится всё яснее.
Беседовала Лариса Беляева