На нашем портале недавно была затронута тема роста священнических призваний среди носителей консервативных богословских взглядов. Американские социологи подготовили на эту тему большое исследование с опросом семинаристов, а затем опросили нескольких их преподавателей и духовных наставников о том, насколько близки им эти оценки взглядов семинаристов. Многие из них подтвердили наличие этой тенденции увеличения числа церковных консерваторов. Конечно же, я не католический семинарист и никак не связан с США, да и портал наш посвящен жизни российских христиан, но мне хотелось бы поговорить о либерализме и консерватизме в нашей жизни — на примере трансформации моих взглядов и о причинах этой самой трансформации.
Однако, сначала стоит определиться вынесенными в заголовок этой колонки терминами. В русскоязычной христианской публицистике стали широко говорить о церковном либерализме только в конце прошлого века. Консерваторы описывали и продолжают описывать либералов достаточно однобоко: как сторонников индивидуализма в духовной жизни, равенства в жизни и деятельности религиозных общин, прогрессистов, а также как надеющихся на всеобщее спасение, вне зависимости от конфессиональной принадлежности. Такую систему взглядов на Западе часто называют прогрессивным христианством. К слову, консерваторы часто обвиняют либералов в частичном или даже полном отказе от христианских ценностей, что иногда относительно справедливо, а иногда — абсолютно несправедливо.
Когда я впервые пришел в Русскую Православную Церковь, то я не задумывался о таких сложных материях и концепциях. Хотя я попал на огласительную беседу перед совершением таинства крещения к условному либералу. Священник рассказал мне и другим собравшимся о том, что приходя к этому таинству мы проявляем свою любовь к Богу и ответственность перед Ним. Он акцентировал наше внимание на том, что крещение не требуется для того, чтобы человек начал молиться, жить духовной жизнью и на том, что даже спасение возможно без него — хотя и в экстраординарных условиях, конечно. Однако, затем я узнал, что он придерживается альтернативных взглядов на церковную историю, увлекаясь гимнографией Ивана Грозного (действительно, это царь, ставший впоследствии тираном, внес небольшие изменения в несколько богослужебных текстов, но это никак не свидетельствует в пользу того, что он вел подлинно духовную жизнь) и в целом положительно оценивая его личность. Кроме того, он негативно относился к мировоззрению и служению Патриарха Кирилла, который на тот момент позиционировал себя в качестве достаточно либеральной фигуры. Из этого и других примеров можно увидеть, что граница между церковными либералами и консерваторами весьма условна.
Будучи православным, я с любовью принял церковнославянский язык. Даже Евангелие (до это была только Библия в переложении для детей) я впервые прочитал на этом языке — в репринтном издании из Елисаветинской Библии, которое я купил в церковной лавке. Как оказалось, в грамматических тонкостях и особенностях церковнославянского разобраться было совсем несложно. В это же время я пошел в приходскую воскресную школу, а после ее окончания стал алтарником. Появилось желание пойти в духовное училище, но сначала я окончил еще один углубленный курс воскресной школы при кафедральном соборе, где изучал в том числе и церковнославянский язык. В духовном училище я вскоре стал чтецом. Словом, вопрос о богослужебном языке меня никогда не трогал. Напротив, использование русского языка на миссионерских литургиях в молодежном лагере мне резало слух, и таким образом мешало молиться. Тем не менее, я зачитывался церковными либералами: протопресвитером Александром Шмеманом, митрополитом Антонием Сурожским и диаконом Андреем Кураевым (значительно позднее, чем это начали делать окружающие, но все же чтение его книг было интересным и полезным и для меня, хотя я весьма критически отнесся к антикатолическому пафосу его «Вызова экуменизма»).
Было и увлечение лекциями профессора Алексея Осипова — во многом потому, что это был первый популярный богослов-преподаватель, с трудами которого я познакомился. Как это неудивительно для меня сегодняшнего, но меня привлекло не только основное богословие в его изложении, но и его апологетика против экуменизма, которая казалась мне основанной на святоотеческой литературе.
Таким образом, взгляды на внутрицерковные отношения были у меня весьма либеральными, клерикализм мне совершенно не импонировал. Конечно же, я старался взаимодействовать со священниками, открытыми для молодежи, интеллигентными и интересующимися литургическим возрождением и пресловутым Шмеманом. И очень был рад, когда их встречал на своем пути — вместе с настоящими и будущими семинаристами, увлеченными богословием и историей Церкви.
Несмотря на очевидный недостаток знаний, мне нравилось полемизировать с представителями других конфессий. Протестантов с глубокими знаниями я не встречал — скорее молодых захожан из их общин и одного пастора из небольшой церкви. На этой волне я подружился с двумя католиками, которые были весьма терпимы ко мне. После общения на темы из сравнительного богословия спеси у меня изрядно поубавилось. И антиэкуменический задор сразу же улетучился, несмотря на то, что мне все еще казалось, что полнота истины у нас, в православии.
Полностью изменило мои взгляды на религию вообще и христианство в частности мое знакомство с материалами Второго Ватиканского Собора. Трудные места об излишне открытом и теплом отношении к другим нехристианским религиям я тогда не заметил. А вот нейтральными трудами православных авторов — например, Ольги Васильевой, я проникся и зачитывался ими целыми днями, пытаясь понять, что нас разделяет с католиками. В догматических конституциях собора как православный христианин я не нашел ничего неприемлемого для себя — напротив, все они были актуальны и понятны. Разительный контраст с сухими текстами решений Вселенских Соборов многовековой давности и комментариями на них, которые я тоже с удовольствием изучал, но все же они, углубляя понимание православной веры, не становились руководством к повседневной жизни.
Постоянно дискутируя с моим другом-католиком, я не мог пройти мимо книги “Западное христианство: взгляд с Востока”, написанной профессором Дмитрием Огицким и завершенной протоиереем Максимом Козловым. Однако, антикатолические пропагандистские моменты в этой книге уже вызывали у меня отторжение — тем более, что в процессе чтения мы с товарищем нашли там множество ошибок и манипуляций. Весь этот путь совместного исследования проблем сравнительного богословия занял у нас, наверное, лет восемь.
Камнями преткновения на пороге в Католическую Церковь, после того, как я проиграл все наши богословские споры, оставались лишь неверие в предвечность папского примата и обязательность послушания римскому понтифику. Делала свое черное дело и антикатолическая пропаганда отечественных православных публицистов, в небольших ошибках в публичных действиях пап я усматривал подлинную трагедию, которая не давала уврачевать разделение между христианами различных конфессий. Были также и сомнения в учении о Непорочном Зачатии Пресвятой Девы Марии, которое, как мне ошибочно казалось, обесценивало духовный подвиг Богородицы.
В этот период я уже достаточно часто бывал на мессах, иногда предпочитая их православному богослужению, но финальный шаг по воссоединению с Католической Церковью все же я не совершал. О своих поисках я много писал на ставшем тогда популярным портале “Ахилла”, но потом отошел от сотрудничества с этой редакцией из-за того, что сайт стал по-настоящему антихристианским: там появились статьи главного редактора “Почему я не верю в исповедь”, “Почему я не верю в причащение” и другие подобные материалы. Невероятно, но их автор в прошлом — православный священник и миссионер, который оставил пастырское служение, но все же до их появления я находил оправдание его действиям и считал его проект полезным для решения церковных проблем в РПЦ.
В конце концов, посмотрев известный фильм православного миссионерского проекта “Атриум” к пятивековому юбилею Реформации, я понял, что стал стремительно терять теплоту веры и выгорать в своем церковном служении: за эти годы я побывал пономарем и чтецом в нескольких приходах, директором воскресной школы, сотрудником Отдела по делам молодежи в одном из благочиний и в аналогичном епархиальном отделе, организатором библейских конференций и миссионерских бесед, но больше не видел во всем этом смысла, видя, как Православная Церковь все стремительнее и стремительнее теряет свой авторитет в обществе.
Как и ребята из вышеупомянутого фильма, я задался вопросом о том, что же я делаю в РПЦ, если меня держит там скорее привычка, а не живая вера. Что я просто-напросто боюсь разорвать социальные связи и потерять возможность для участия в интересных христианских проектах, и именно поэтому так долгу стою на пороге Католической Церкви, так и не решаясь войти в нее.
Конечно же, у меня оставались определенные сомнения и страхи, свои частные богословские мнения, которые пока еще противоречили магистериуму. Поэтому я просто попросил о церковных таинствах у знакомого настоятеля католического прихода. Сделал я это по соображениям совести, потому что не хотел причащаться и оставаться в одной церкви с теми, кто довел отца моей жены до фатального срыва здоровья и посмертного бесчестия (кстати сказать, он был православным священником, и был изгнан за штат под формальным предлогом — за то, что не смог получить в советское время семинарского образования; а на деле — из-за простого конфликта с хамоватым благочинным). Спустя несколько месяцев мои сомнения разрешились, а спустя несколько лет я был принят в полное общение с Католической Церковью (о личных причинах задержки с этим я, пожалуй, умолчу).
В Церкви я увидел живое воплощение идей Второго Ватиканского Собора. Вот что я писал об этом в 2018 году: “Дальнейшему осмыслению моего выбора способствовала понятность богослужений на современном русском литературном языке: без излишнего пафоса, византийской поэтики и архаичных метафор. Все предназначено для молитвы, а не для «духовного развлечения». Стоит отметить, что современная месса имеет диалогический характер, при котором миряне прямо участвуют в богослужении, а не заменяются профессиональными (но, зачастую, не особо воцерковленными) певчими. Каждый прихожанин знает литургическое последование наизусть — и это словно возвращает тебя в первохристианские времена. На службе любой желающий может пользоваться песенником и календарем библейских чтений — все это способствует скорейшему воцерковлению. А самым занимательным открытием для меня стала католическая молитва верных. Точный текст ее не определен, что подразумевает допущение литургического творчества — и это прекрасно. В епископских конференциях в разных странах и в различных монашеских орденах существуют свои сборники молитв верных для разных литургических периодов. Допускается и прямая импровизация. Самое главное, что ее может читать мирянин, на молитву которого будет отвечать вся община. Вот уж действительно царственное священство, а не какие-нибудь там захожане!”
Однако затем я заскучал по своему родному византийскому обряду и стал все чаще ходить на литургии — благо, что в моем городе был приход Российской Католической Церкви византийского обряда. Пришло и укрепилось осознание того, что церковнославянский язык, что называется, не баг, а фича. Особенно если его изучить надлежащим образом — это доказывал и пример небольших общин нашей поместной церкви в различных городах России.
Спустя несколько лет я понял, что церковный либерализм мне совершенно не близок. Ведь во многом именно он приводит к интеркоммуниону — совместному причащению католиков и тех же лютеран, которые верят в Евхаристию совершенно по-другому, что уж говорить о других протестантах. Отсюда же и проблема с ниспроверганием церковной иерархии и рознью с ортодоксальными клириками, которая так ярко проявляется в Германии, где всем стараются заправлять приходские советы, где далеко не каждый их участник катехизирован и воцерковлен надлежащим образом. Бывают и эсксцессы с предоставлением церковных таинств представителям сексуальных меньшинств — вопреки учению Католической Церкви и воле Папы, конечно, но все же это так. Конечно же, все вопросы, стоящие сегодня перед Церковью, имеют свое решение — если обратиться к церковному учительству соборов и римских пап прошлых веков и нашего времени. Здесь никакие игры в синодальность не помогут. Это самая синодальность или соборность вполне себе существует в большинстве католических стран мира, и не вызывает никаких эксцессов, подобных вышеописанным.
В заключение я скажу, что для нашей духовной жизни очень важна дисциплина и уважение к авторитетам тех пастырей, которые посвятили свою жизнь церковному служению без остатка. Скажу и то, что личный духовный опыт не должен противопоставляться церковным правилам, а живые отношения со Христом — Священному Преданию Церкви. Не менее важно помнить о том, что осовременивание обрядов и структуры Церкви, низкопоклонство перед спорными научными теориями (в частности в сфере биоэтики) — это не панацея, и далеко не всегда душеполезно. То же самое и с зачастую преждевременным возрастанием роли мирян в наших общинах и легкомысленным отношением к причащению, которое многими воспринимается уже как право, а не как дар от Бога, к принятию которого нужно подготовиться должным образом посредством молитвы, духовных размышлений и покаяния.
Кирилл Белоусов