Монахиня Елизавета (Сеньчукова) — в прошлом журналистка портала «Правмир». Кандидат философских наук (защищалась в институте философии Российской академии наук в 2008 году по теме «Евхаристическая экклезиология протопресвитера Николая Афанасьева и парижская школа русского богословия»). В 2014 году уехала в Якутию, работает в Якутской епархии в пресс-службе и занимается миссионерской деятельностью.
— Якутия — регион удивительный, но с суровым климатом и условиями жизни. Помните ли Вы свои первые впечатления, когда только приехали сюда? Что было самым сложным испытанием «на прочность»?
— Впервые приехала я в командировку, под конец Светлой Недели 2012 года, как журналист (работала на «Правмире»). Вроде бы это был конец мая. Первое впечатление было очень позитивное – радостная, очень яркая весна, все тает. Город Якутск был довольно грязный, но это не напрягало: понятно, что в вечной мерзлоте город-сад не построишь. Народ спокойный, доброжелательный.
Я сразу попросила отвезти меня в какое-нибудь «национальное место». Была Светлая суббота; меня отвезли на службу в почти стропроцентно якутское село. Священник – сам саха, и прихожане все якуты, и служба шла по-якутски. Кстати, этот священник, отец Павел, очень уважаемый, каждую неделю в кафедральном соборе раннюю воскресную Литургию служит по-якутски, а в это село и другое, подальше, ездит обычно пару раз в месяц. Это очень неплохой ритм в приходах Якутской епархии – за пределами Якутска и других крупных городов священников не хватает, служат не каждую неделю. Подальше от города вообще иногда бывает, что по нескольку месяцев служб нет – люди собираются и молятся сами.
Я не отвлекаюсь, напротив – это как раз к разговору о «прочности». Для меня это было первым и очень странным опытом: в Москве я привыкла к службам каждое воскресенье, а тут, оказалось, люди умеют жить сосредоточенной духовной жизнью и без ежевоскресной Литургии.
Но это скорее о наблюдении за другими. А у меня лично, как ни странно, первый серьезный шок был совершенно бытовым. Я переехала в Якутск в конце зимы 2014 года. Началась (с опозданием, конечно, по сравнению с Москвой) весна и… из крана потекла желто-зеленая вода с песком! Я быстро поняла, что воду из крана в Якутии пить нельзя, а тут еще и помыться проблема! У меня просто истерика началась. Куда я попала?! А ведь я уже к этому моменту съездила в три миссионерские поездки с епископом и семинаристами: одна коротенькая, одним днем, в соседний район ездили; другая тоже короткая, но потяжелее – рано утром выехали, к ночи вернулись – по зимнику по Лене ехали, освятили три часовни и пообщались с людьми; третья долгая и тяжелая, двухнедельная, тоже по зимнику, по Индигирке – из одного Арктического улуса, Абыйского, в другой, Момский… Все было отлично, бытовые трудности меня не сильно смущали. А эта вода меня чуть не убила! Мне объяснили, что ничего страшного, это ледоход грязь несет. Сейчас «пройдет река», как это здесь называют, и все наладится. Так и вышло.
Зимы, кстати, меня особо не пугают. В первый год я в -53 вообще в куртке на европейскую зиму ходила, просто поддевала два свитера, термобелье и трое штанов. На ноги унты, конечно. Потом шубу подарили, а потом я и свою купила. Думаю, шубу оставить для города, а для поездок куртку, типа «аляски», взять.
Летняя жара переносится гораздо тяжелее. Здесь резко континентальный климат, и вот в июне-июле мы недели две или три прожили при +30-37. В городе – это вдвойне катастрофа. Здания нагреваются, асфальт плавится, спрятаться некуда. Еще и от реки парит – Якутск ведь на самом берегу, а епархиальное управление, где я живу и работаю, стоит на набережной вдоль заливных лугов. Вообще про климат в разных уголках Якутии я могу говорить много. Понятно, что на Крайнем Севере он другой; в горах в субарктике – третий; непосредственно в тундре – четвертый…
— Вы служите в миссионерском отделе. Миссия в таком крае — это ведь не просто лекции о вере. Люди здесь часто нуждаются в базовых вещах: тепле, еде, зимней одежде, добром слове. Как выглядит Ваш обычный рабочий день? С какими человеческими историями Вам приходится сталкиваться чаще всего?
— Мой стандартный рабочий день обычно с миссией особо не связан: я сажусь за стол в епархиальном управлении, включаю компьютер, проверяю сайт епархии (это мое, вроде как, основное послушание), если надо – что-то публикую. Дальше, конечно, наступает работа по миссионерским проектам: если ведутся какие-то сборы – считаю, сколько набралось за прошлый день; если пришло время писать отчеты по проекту, занимаюсь ими; если пишем новый проект, надо над ним тоже подумать.
Еще я иногда читаю лекции в нашем центре подготовки церковных специалистов, к ним тоже надо готовиться. Мои предметы – логика, апологетика, миссиология и аскетика. Мы читаем самые азы, мы все-таки не семинария, но подготовиться все равно необходимо.
Адресной и централизованной социальной работой в Якутске занимается наш отдел благотворительности. Социальные проекты миссионерского отдела – это отдельное направление деятельности, в основном связанное с краудфандингом и сборами в соцсетях. Поэтому на интернет времени уходит довольно много. Я вообще-то не особо интернет-зависима, но мне нельзя не появляться в соцсетях – это мой основной рабочий инструмент. Обычно я ставлю несколько постов на нейтральные (или, напротив, «скандальные» – типа обсуждений какой-то модной новости-однодневки) темы, а потом напоминаю о сборе. Это я стараюсь делать ближе к вечеру, когда большая часть аудитории Фейсбука (не помню, как правильно уточнять, чем он там признан в России) и ВКонтакте проснулась – основной поток у нас идет из европейской части страны. Из-за этого засиживаюсь до ночи. Стараюсь успеть помолиться, все-таки для монахини это главное. Но, честно говоря, в этом отношении я очень рассеяна. Надо больше стараться.
— Якутия — край с сильными корнями традиционных верований и шаманизма. Как Вам удается находить общий язык с местным населением? Христианская проповедь здесь — она какая?
— Жители Якутска и окрестностей в основном православные или, во всяком случае, принадлежат к православной культуре. Да, здесь процветает двоеверие, но чаще всего на уровне традиции: покормить оладушками духа реки или леса, например, может и вполне церковный человек.
Я не вижу смысла с такими вещами бороться. Это как на юге России пасхальные яйца по могилкам катают на Радоницу. Пережиток язычества? Безусловно. Но сейчас это просто народный обычай, такая символическая форма общения с усопшими, почти молитва за них.
Тут, конечно, таких моментов больше, особенно у сельского населения, а втройне – у коренных народов Севера. Так что проповедь здесь совершенно апостольская должна быть: «Афиняне, я вижу, вы особенно набожны…». Я воздержусь от утверждений, что наши «афиняне» поклоняются «Неведомому Богу» – как раз с обращением к Единому Богу здесь довольно сложно – но они совершенно точно просят помощи и считают своими покровителями ангелов-хранителей. Во всяком случае, их духи очень похожи именно на ангелов.
Здесь надо признать, что наша ангелология недостаточно разработана. Мы автоматически считаем чужие объекты поклонения бесовщиной – унаследовали это из иудейской традиции, где даже термин есть такой עבודה זרה, «авода зара», «чужое служение». Ну это же очевидная неправда. Дерево узнается по плоду: если некий дух хранит людей, оберегает от стихии, сопровождает оленей, обеспечивает чистой водой – какой же он бес? Он ведь Богу не противостоит. Люди – да, иногда опасаются, что дух может обидеться и отойти, если они начнут поклоняться Богу, а о нем забудут. Но вот это как раз следствие грехопадения, разрушение связи человека с Богом, которое привело к недоверию всему миру. Именно с этим миссионер должен бороться.
И даже здесь нельзя перегибать. Иногда нам кажется, что люди суеверны, а по сути они просто иначе выражают мысли.
У нас был такой забавный случай (чуть не ставший трагедией). Мы приехали к одной эвенской кочевой общине, живущей в горной части субарктической зоны, большой командой. С нами было несколько нецерковных молодых людей и девушек (мы обычно берем с собой врачей или каких-то еще специалистов, которые могут людям помочь). И вот наши девочки ночью заболтались с парнями оленеводами.
Надо сказать, что и частично у якутов, и у северных народов ярко выражен матриархат. В данном случае, фактически общиной управляла бабушка – строгая женщина лет шестидесяти пяти, с сигаретой в зубах («Моя бабушка курит трубку», как не вспомнить) и веселыми глазами. И вот часа в четыре утра она заглядывает в палатку к этой честной компании и очень сердито говорит: «Ну-ка расходитесь! В городе флиртовать будете! Нельзя шуметь – воды много!». В то время в районе были ужасные паводки, мы не могли выехать почти две недели. Мы подумали, что бабушка имеет в виду, не стоит тревожить духа речки или еще кого-то, кто связан с водой и погодой.
Утром оказалось, что олени разбежались. Они обычно гуляют ночью вокруг лагеря, а утром костяк стада возвращается – а тут не вернулись. Прозвучало предположение, что их увели «дикари» — дикие олени. Это катастрофа для общины – вернуть животных в такой ситуации практически невозможно, просто смешиваются дикое и домашнее стадо. Оленей нашли (сейчас расскажу, как – это было забавно), но сначала чудовищно напугались.
И тут мы поняли, причем тут вода. Эвены, как люди, живущие на природе, очень хорошо видят, еще лучше слышат и прекрасно ориентируются в погоде. Видят они животных и людей еще на горизонте, прогнозируют направление ветра (и, соответственно, движение облаков) на сутки вперед, а слышат даже негромкие звуки за несколько километров.
Так вот, когда воды много, она шумит. К тому же звуки глушатся туманом (который в горах, да еще и во влажную погоду достаточно густой – мы реально в облаке пару дней находились). Обычно оленеводы прекрасно слышат, где там шарятся их олени, и спокойно утром садятся на лошадей, берут собак и расходятся собирать стадо. А тут – и так слышно плохо, а еще и с девчонками заболтались. Вот и не услышали, что олени сменили траекторию движения.
Слава Богу, стадо удалось собрать. Все было просто: они пошли за грибами. В дожди в тайге и тундре растет много грибов, а олени их очень любят. На нас даже смотрели с недоумением, когда мы в полном восторге помчались собирать эти прекрасные маслята: совсем оголодали городские, оленью еду жрут.
Грибы росли довольно далеко, в тайге, то есть километрах в десяти от лагеря. Младший сын бабушки и дедушки – довольно активный блогер. Он ведет запретный инстаграм – либо подключается на пару минут через тарелку с чудовищно дорогим арктическим интернетом, либо в городе выкладывает ролики. У него отличный коптер для съемки с чуть ли не двадцатикилометровым радиусом. Он запустил этот дрон, отследил через планшет, где бродят олени, спустил его пониже. Коптер жужжит – олени волнуются и бегут домой.
— Бытует мнение, что в монастырь уходят «от мира», чтобы спрятаться. Ваше же служение, наоборот, максимально открыто людям и их боли. Что для Вас означает монашество? Как в нем сочетаются внутренняя тишина и такая колоссальная внешняя активность?
— Отвратительно сочетаются. С внутренней тишиной у меня большие проблемы. Вот мой напарник, отец Тихон – человек совершенно железного спокойствия, даже в самой экстремальной ситуации. Если проблема не имеет решения, он садится и начинает его искать. Если решение не находится – он его ждет. Был смешной момент, когда мы писали заявку на грант Фонда президентских грантов на проект памяти жертв политических репрессий. Мнения моих друзей разделились. Охранители сказали, что это сейчас немодно, и нам просто ничего не дадут. Либералы сказали, что это сейчас опасно, и нас посадят и хорошо, если не расстреляют (про расстреляют – шутка). Я сказала, что все бесполезно. Отец Тихон сказал: «Я понял. А теперь посмотри, пожалуйста, графу «актуальность проекта», а потом уточни немного задачи». Грант нам дали.
Я очень суетливая, и меня это страшно раздражает, от чего я становлюсь еще более суетливой. Монашество принимают по разным причинам. Лично я шла путем радости: меня очень любит Христос, а я люблю Его. И вообще, люди могут обмануть, а Он – нет. Мне бы хотелось обрести на этом пути больше покоя, как-то совершенствоваться в духовном отношении. Хотя бы видеть, что в себе исправлять. Что исправлять – я худо-бедно знаю. Но ни терпения, ни воли, ни внутренней сосредоточенности не хватает. Авторитетные для меня люди меня утешают: «Миссионер молится ногами». Оно, конечно, да, но хочется делать это более, так сказать, эффективно.
— Вы стараетесь не отчаиваться и быть для всех светом. В условиях Севера, дефицита солнца и созерцания человеческого горя, где Вы сами черпаете этот свет, когда батарейки разряжаются?
— Правильный ответ, наверное, в молитве и Евангелии, но я слукавлю, если так отвечу. Меня утешает успешная работа, ощущение, что ты приносишь осязаемую пользу. Знаете, когда вы передаете дефибриллятор в маленькую больницу на краю света, которой не хватает финансирования даже на базовую технику, потому что ее потенциальных пациентов слишком мало; когда вы видите счастливые глаза врача, который совмещает должности и хирурга, и реаниматолога, и кардиолога и учится работать с современным оборудованием через отвратительный интернет; когда вас благодарит весь коллектив этой больницы – это дорогого стоит. Когда девочка – победительница всероссийского конкурса детского творчества, у семьи которой нет средств, чтобы вывезти ее из села в Москву, светится от счастья, получая от нас билет на самолет. Когда парни из далекого села приезжают с нашей помощью на наш молодежный форум и общаются с ребятами из других районов, а потом благодарят – это дорогого стоит. Когда девочки и женщины на Крайнем Севере бегут обниматься, потому что мы им, простите за подробность, прокладок привезли. Когда одинокая бабушка с внучками из села посреди тайги, радостные, уходят в подаренных нами курточках – это дорогого стоит.
А что касается молитвы – нигде она так не укрепляет, как, опять же, в каком-нибудь селе на Крайнем Севере, куда священник до нас еще не приезжал, и стоят на Литургии несколько только что крестившихся человек, и служим мы не просто по-русски, а максимально сокращенно, еще и с комментариями; или напротив, в селе, где священник был, но очень давно, и его годами ждали, и пришло тридцать из трехсот человек всего населения, и они молятся, а потом просят приезжать еще; или, когда сопровождаешь епископа, попадаешь в отдаленный приход, куда священник приезжает регулярно, но люди просят владыку до них тоже добраться. Вот в этой простоте и черпаешь умиротворение. Пафосно скажу – вот тогда и понимаешь, что Церковь – Тело Христово, что все мы братья и сестры.
А, еще есть один совершенно немонашеский способ подзарядить батарейку. Берешь и идешь пить кофе. У нас тут вокруг несколько кофеен в шаговой доступности – до ближайшей даже в -55 можно добежать минут за пять. Берешь какой-нибудь капучино с корицей или латте со шоколадом, и вот уже как-то и силы появились…
— Давайте поговорим о Ваших увлечениях, которые могут удивить человека со стороны. Например, классический рок. Какая музыка звучит в Ваших наушниках в поездках по Якутии? Помогает ли драйв рок-музыки в миссионерской работе?
— И классический рок помогает, и авторская песня помогает, и книжки Пелевина помогают. Надо уметь переключаться. Раньше я много писала стихи, такого рода арт-терапия очень укрепляет, когда сил совсем нет. Но сейчас, опять же, не хватает сосредоточенности. Поэтому я больше слушаю и читаю.
Именно в миссионерской работе – у нас был как-то очень смешной эпизод, когда я в одной школе (район был русский, там ребята больше в курсе массовой культуры) взяла и процитировала Егора Летова. Вроде, уже старье, мхом поросшее, и тут выяснилось, что актуальности Летов не теряет. А до этого была история – тоже у эвенов. Несколько общин собрались на большой праздник. Смотрю: у одной из палаток сидят парни с гитарой – они учатся в городе, в музыкальную школу тоже ходят. Играют «Алюминиевые огурцы». Я присоединилась, еще и «Кукушку» спели, и «Восьмиклассницу». Очень способствовало взаимопониманию.
Вообще (отвлекусь), Цой – это своего рода духовная скрепа. Его слушают везде и все. Эвенские подростки с Цоем, на самом деле, не очень экзотичны – те, кто учатся в городе, делятся со своими сверстниками и родственниками, живущими зимой в отдаленных поселках. Меня гораздо больше удивило, когда я шла по улице в глухом якутском селе, откуда люди в принципе не выезжают без необходимости, а дети учатся в местной же школе, и вдруг из динамика возле местной пожарной части услышала: «Группа крови на рукаве!..».
В другом селе, чукотском, на Колыме, нас поселили в музыкальной школе. В школе неожиданно крутая база: много духовых инструментов, гитары, в том числе электрические… Поздним вечером зашла девочка порепетировать. Слышу: «Я хочу быть с тобой». Так и познакомились.
— Монахиня, которая в Якутии учит французский язык — это звучит очень поэтично и неожиданно. Почему именно французский? Это способ переключиться, разминка для ума или давняя мечта?
— Я вообще люблю языки учить. Было время, я учила иврит – со мной занималась девушка из Украины, она сейчас в Европу уехала. Немного подзабыла уже, но кое-что разбираю. Надо тренироваться.
Французский я хочу хоть немножко изучить, потому что у меня это незакрытый гештальт. Школьного мне не хватило категорически. Для меня боль была, когда я писала диссертацию: у меня была тема, связанная с парижской школой русского богословия, а там половина литературы на французском, плюс надо было связи с французской богословской традицией отобразить. Диссертация вышла совершенно, на мой взгляд, безобразная (ну то есть защитилась я успешно, но сама оцениваю ее невысоко), и я хочу все-таки прочитать все, что тогда пропустила.
Я еще хочу английским дополнительно позаниматься. Меня просто из себя выводит, что я из своих сорока трех лет больше тридцати пяти занимаюсь английским, а до сих пор знаю его на недостаточно высоком уровне. Опять же, в школе не совсем удачные методики были в мое время.
Я очень хочу читать разную литературу в оригинале, понимать песни, смотреть фильмы… Это не очень по-монашески, наверное, но раз уж мне приходится трудиться в миру, с мирскими людьми, надо быть в курсе светской культуры.
— Вы немного поете. Случается ли петь не только на клиросе, но и для души? Что это за песни?
— Пою я совсем немного. На клиросе как раз крайне редко – в миссионерских поездках, если певчих больше нет. А вот поорать под гитару – это да. Вот, кстати, это в особо трудные минуты бывает важно. Наш авторский рок и бард-рок – очень хороший антидепрессант. Повоешь немножко Янку Дягилеву, когда все достало (бывает же и так, особенно если что-то не получается) или Веню Д’ркина – и как-то полегче дышится.
— И, конечно, Ваши кошки. Расскажите о Ваших пушистых друзьях. Как они появились у Вас и каково это — жить с несколькими кошачьими характерами? Говорят, кошки — это особый вид терапии. Что Вы об этом думаете?
— У меня кот и кошка. Это мои друганы, кореша и ангелы. Раньше мы делили келью с замечательной монахиней Кирой (Панковой), она приехала к нам из Свято-Елизаветинского монастыря в Минске, но ей пришлось уехать в Питер по здоровью. Мы с ней завели котика, назвали Кузя. Нам сначала сказали, что у него больные отмороженные лапки, но это все ерунда оказалась. Животик у него часто болел, но в Питере его прооперировали, и теперь все нормально. Так вот, Кузя был настолько обаятельный и умный кот, что покорил вообще всех, включая нашего владыку.
Кузя по вечерам гулял по зданию, но всегда приходил домой к нужному времени. Он умел и любил общаться с детьми, так что если к нам заглядывали молодые священники с женами и малышами, всегда можно было их занять котом. Кузя отлично передавал информацию, только что не словами: однажды он показал протечку в батарее; потом он нам рассказал, что к нам в комнату залетела птичка (мы долго не понимали, но он бегал и выразительно смотрел на окно – оказалось, птица запуталась в занавеске).
Он вообще отличный, очень серьезный и человекоориентированный кот, типичного такого выгоревшего сибирского окраса. Сейчас он живет в культурной столице, и если я заезжаю проведать мать Киру, он меня узнает и очень радуется.
Потом у меня завелась милая черная кошечка, очень ласковая, но хулиганка ужасная. У нас есть соседка, у нее сфинкс Мила – дама чрезвычайно сурового характера. Моя Пуша ее лупила до крови, разнять было невозможно. Соседка честно сказала, что она с ней не справится, когда я буду уезжать в другие районы. И мне приходилось ее в некоторые поездки брать с собой (если надо было лететь самолетом на Север, я ей специально искала передержку). В общем, в один выезд Пуша у меня сбежала и, видимо, погибла.
Я ревела целый месяц. И тут в наш кафедральный собор подбросили малюсеньких котят. Двоих раздали, а третьему, рыжему, все не могли ручки найти. Пришлось мне его оставить себе. Так у меня появился Люк Скайуокер – невероятный красавчик с огромным пушистым хвостом и веселым, компанейским характером. Стоит на голове, скидывает вещи (специально, и ржет надо мной, я серьезно), топит игрушечных мышей в унитазе, пристает к людям, тоже всеобщий любимец.
А когда я его только подобрала, мне пришлось уехать на полтора месяца. Тут соседка согласилась поухаживать за малышом. И вот дней за десять до моего возвращения мне звонит шофер владыки – святая была женщина, в декабре 2025 почила – и говорит: «Тут вокруг епархии твоя кошка бегает». – «В смысле – моя кошка?» — «Пуша твоя». – «Да не может быть! Пуша потерялась в другом районе, между нами 350 километров, небольшая река Амга и великая река Лена! Не может же кошка ее переплыть или сесть на паром!» — «Ну а вдруг у тебя ее там украли, а потом покаялись, привезли в город и подкинули?». Присылают мне фотографию – действительно, один в один моя Пуша, даже отметинки на спине такие же, только лапки задние кривые. Ну, думаю, точно она. Где-то лапы переломала, наверное. Соседка говорит: «Ты прости, я ее не заберу. Она мне опять мою Милочку напугает и расцарапает». Ну хорошо, пусть в гараже пока поживет, Анна Васильевна (так эту женщину, шофера, звали) покормит.
Возвращаюсь. Кошка оказалась не моя. Во-первых, все-таки при ближайшем рассмотрении стало ясно, что они отличаются. А во-вторых, в ней не оказалось поставленного мною чипа, зато обнаружились котята, чего в моей Пуше быть не могло.
Так у меня появилась Пуша-2. Она была совсем уличная, и сейчас осталась не ручной, но очень благодарит за то, что мы ее взяли в дом – приходит, мурчит и трется об ноги. Бывают кошки, которые хотят свободы, как моя первая Пуша, а бывает тянущиеся к людям и уюту.
Котят мы успешно раздали. Трое остались в Якутске; один полетел в Питер к Кире, ее маме и Кузе; один отправился в Крым. Потом выяснилось, что эта Пуша до нашей встречи целое лето бегала по району с двумя котятами из предыдущего помета и пыталась детей куда-нибудь определить. Нашла лавку, в которой хозяйке как раз нужно было отгонять крыс и мышей, и поселила котят там. Их потом добрый человек обоих забрал. Так что я ее очень уважаю как личность: вот это я понимаю, ответственная мать!
— В Якутии долгие, темные и невероятно холодные зимы. Но за ними всегда приходит весна. Если бы Вы могли прямо сейчас сказать что-то важное человеку, который прямо сейчас переживает свою личную, внутреннюю «якутскую зиму» и готов отчаяться, — что бы Вы ему сказали?
— Мне очень сложно что-нибудь сказать. Я сама часто впадаю в уныние на грани с отчаянием. Для этого мне достаточно новостную ленту открыть. Либо в мире очередной трэш; либо с каким-то человеком, знакомым или через одно рукопожатие знакомым, беда случилась. Не знаю, что тут посоветовать. Я просто сажусь и плачу: «Господи, ну останови Ты это, ну придумай что-нибудь». Поревешь-поревешь, слезы-сопли утрешь – и идешь работать дальше. А, ну вот я и нашла ответ. Делай что должен, и будь что будет. Или, как поет иноагент Гребенщиков:
Но куда бы ты ни шел
До самого конца своих дней,
Обещай, что будешь помнить одно:
Господу видней.
Ну и да, весна наступит, куда ж без нее. И Пасха еще будет, несмотря ни на что.
Беседовала Лариса Беляева