Бродский – это пример того, как гениальность была доверена Богом абсолютно мирскому и плотскому человеку. Отсюда все противоречия между высотой его мысли и низостью его жизни.
В отношении Бродского более всего применим термин «грешник». Но не евангельский грешник, слезами восстанавливающий своё достоинство перед Богом, а грешник упорный в грехе как образе жизни и ничуть не верящий в покаяние.
Лермонтов – человек девятнадцатого века, проводит мелкую жизнь, но при этом не знает, зачем ему жить.
Бродский – человек века двадцатого, проводит такую же мелкую жизнь (хотя и в другом регистре), и эгоистически уверен, что жить нужно для себя.
Потому Лермонтов несчастен, а Бродский – отвратителен.
Иосиф Бродский за всю жизнь так и не смог определить своего отношения к вере. Потому его мысли на эту тему во всех его интервью так двоятся и троятся. То он «близок к кальвинизму», то «любит Ветхий Завет больше, чем Новый», а то и «христианин по культуре» и ещё много чего, что свойственно всякому человеку, который не отважился поставить перед собой этот важнейший вопрос о Боге на предельную грань – где невозможно дальше быть без ответа…
Часто Бродский высказывался о вере крайне неопределённо, что говорило о том, что определённости в этом отношении у него, как и у множества российских интеллигентов его эпохи, нет. Так, например, он мог сказать что-то в духе того, что Ветхий Завет выше и метафизичнее Нового, мог утверждать откровенную ерунду вроде как что в Новом Завете ему претит торгашеская психология «сделай то – получишь это». Конечно, такие его фразочки говорили о том, что христианства он не понимает, хотя и считает себя «христианином по культуре», подобно Мандельштаму, занимавшему в этом вопросе такое же отношение.
Бенгт Янгфельдт вспоминает о религиозности Бродского следующее:
«Был ли он вообще религиозен? На такой вопрос он отвечал неохотно, считая это делом слишком личного характера. Но когда всё-таки приходилось определять свою позицию, он всегда высказывался скорее в терминах агностицизма «Я не то чтобы религиозен, вовсе нет. К счастью это или к несчастью, я не знаю», – объяснил он однажды, а в другой раз ответил о своей религиозности ещё более неопределённо: «Я не знаю. Иногда – да, иногда – нет».
Такое странное, амбивалентное отношение к религии, непонятная для многих двойственность его переживаний в этом вопросе объясняется тем, что, будучи великим поэтом он по дару благодати в момент творческого акта не сомневался или почти не сомневался в реальности Высшего Начала, но во всё остальное время жизни, когда творческая благодать его не касалась, он был обыкновенным обывателем-интеллигентом, которому попросту лень определяться в этом важнейшем для человека вопросе.
Прибавим сюда и тот факт, что всё окружение позднего Бродского – люди индифферентные к религии, попросту мирские, не задумывающиеся о вечном начале, о котором Бродский знает хотя бы в своей поэзии.
Эта несомненная раздвоенность поэта на знающего о высшем автора и не знающего обывателя-человека настолько несомненна, что она дала основание Александру Солженицыну определить цикл его рождественских стихотворений как светлый квадрат, не имеющий никакой связи с остальным его творчеством. К подобным выводам приходил и Александр Шмеман, не раз приходивший послушать поэтические выступления Бродского и говоривший с ним в приватной обстановке американских кафе.
Как-то Бенгт Янгфельдт заметил Бродскому, что на фотографии 1972 года тот носит нательный крест. На это поэт ответил: «В те времена я относился к этому несколько более, как вам сказать, систематически. Но это прошло». И разъяснил, что ношение креста у него было связано со стихами из пастернаковского романа «Доктор Живаго», каковые, конечно, не могут не пробудить в чутком человеке религиозного чувства. Добавим сюда и его знакомство с Анной Ахматовой, единственной глубокой христианкой в его окружении, впрочем, христианкой осуществляющей своё осознание веры вне литургии. Биограф Ахматовой Лидия Чуковская, стараясь фиксировать каждый день поэтессы, всего пару раз замечала, что Ахматова заходила в храмы, и ни разу нигде не говорит, что та причащалась. А известно, что причащение есть основание радостного мировоззрения человека, радостного мироощущения, когда внутри тебя и твоего дня словно загорается солнце. Примечателен по этому поводу разговор Александра Шмемана с Бродским, где они как раз коснулись видов религиозности. Шмеман разъяснил, что бывает пантеизм, бывает религиозность трагическая, как в кальвинизме или у Кьеркегора, и оказалось, что именно этот тип религиозности наиболее близок Бродскому. Но есть ещё и третий тип религиозности, – продолжил Шмеман – религия радости, которая и составляет сущность христианства. Но ключом к этой радостности выступает только литургия.
Конечно, литургию Бродский не посещал, и ни разу в жизни не причащался (хотя, как выяснили исследователи, и был крещён). Один из биографов поэта, В.Бондаренко, подсчитал, что в храме на службе Бродский был не более двенадцати раз за жизнь, и, как правило, эти посещения ограничивались панихидами по каким-то умершим знакомым. Внутреннее ликование причастия было неизвестно поэту, а, значит, ему, по сути, было неизвестно и христианство, которое он, кстати, не связывал со Христом, считая, что быть христианином по принадлежности к мировой европейской культуре вполне достаточно.
Бродский часто приводил такой аргумент журналистам: «Я христианин потому что я не варвар». То есть перед нами культурный аргумент, а вовсе не христоцентричный, без которого нет и христианства, потому что великие готические соборы возводились ни для чего иного, как чтобы почтить ведомого Бога.
Мы можем сказать, что интенция поэта в отношении христианства всегда была культурной, она никогда не направлялась непосредственно на Бога, Который был интересен Бродскому во время творческого акта, но не после него.
Когда в 1992 году вышел сборник его рождественских стихотворений, поэт подарил экземпляр книги одному знакомому, надписав на ней: «Христианину от язычника».
И при этом в одном из интервью поэт говорил: «В общем, мне кажется, что моя работа по большому счёту есть работа во славу Бога. Я не уверен, что Он обращает на неё внимание, что я Ему любопытен, но моя работа по крайней мере не направлена против Него».
При этом поэт ставил религию в зависимость от культуры и творчества, совершенно не осознавая, что секулярная культура в Европе явилась только в эпоху Просвещения, а все предыдущие 50-100 тысяч лет истории человечества всякое творчество существовало только в культе, как часть поклонения Богу, и так было с самого начала, задолго даже до неандертальцев.
Бродский же считал, что литературное творчество «куда больше значит, чем стандартная набожность». В этих словах поэт выступает не против религиозного ханжества, но против институционных религий как таковых, будучи уверенным, что литература куда выше любых проявлений религиозности. Так, в частности, он говорил, что «Божественная комедия» Данте «куда интереснее, чем то же самое у отцов церкви». При этом никаких отцов церкви он, естественно, не читал, и выносил суждение огульно, полагаясь на своё представление о предмете и не понимая, что и отцами церкви и Данте двигал в их творчестве один и тот же Дух Святой.
И всё же, когда американский поэт Энтони Хект спросил у Бродского: «Не кажется ли вам, Иосиф, что наш труд – это в конечном итоге элементарное желание толковать Библию?», Бродский тотчас согласился с этим.
В целом мы можем сказать, что взгляды Бродского на христианство не системны и не последовательны. В одном и том же интервью он высказывал несколько противоположных мыслей, что говорило о том, что он совершенно не разбирается в предмете и в теме. Бенгт Янгфельдт говорил, что в вопросах веры поэт «брал немножко здесь, немножко там – для своих целей, и эти цели были не религиозные, а художественные». Того факта, что искусство не может существовать вне веры и истины Бродский не понимал и не принимал. Так, иногда он утверждал, что он кальвинист, или что кальвинизм ему близок. Эти утверждения были не более чем позой, так как привлекал его и индуизм, и религия Ветхого Завета. А вот православие вызывало у него отторжение за его, как он говорил «антииндивидуализм», то есть православия он тоже не знал, как, впрочем, не знал глубоко ни одной христианской конфессии. Поэт говорил, что «Восток есть прежде всего традиция подчинения, иерархии». Интересно, что бы он сказал о бунтующих против всякого ложного подчинения Иоанне Златоусте и Симеоне Новом Богослове?
Если спросить его, он бы сказал, что такова его личная вера. Между тем, своей может быть зубная щётка, а вера должна соответствовать миру и истине.
Впрочем, как замечает французская подруга Бродского Анни Эпельбойн, у него была привычка отрицать положительные стороны всего, что он не знал, а христианство он знал только в культурных его проявлениях, но не в вероучительных, и тем более не в мистических.
Сьюзен Сонтаг писала о нём: «Мне не нравилось то, как зло и презрительно он порой относился к людям». Точно так, зло и презрительно, он относился ко многим мировым религиям, в частности, к православию. И в этом – не право его как поэта, но ущербность как обывателя своей эпохи, человека мира сего, которого над этим «миром» не сумел поднять даже его потрясающий дар гениального автора. И тут впору задаться вопросом Марины Цветаевой, бросившей когда-то Мандельштаму: «Как большой поэт может быть маленьким человеком?». Маленьким тут – в смысле – не знающим в своей частной жизни, что над ним – Бог.
Артём Перлик