Сегодня в редакции портала «Христианская Россия» состоялась встреча с нашим постоянным автором Юрием Эльбертом. Он известен в качестве публициста, литературоведа, краеведа и богослова. Мы сотрудничаем с Юрием Эльбертом на протяжении шести лет — с самого основания нашего проекта.
Темой нашей беседы стали основные аспекты секуляризации общества, а именно: о реальном снижении количества посетителей храмов и мнимом снижении количества постоянных прихожан, о «расцерковлении» молодежи, антиклерикальных настроениях и месте институционализированной религии в современном мире.
– Начнём со свежей статистики, обсуждаемой сегодня в интернете. Согласно данным МВД РФ, ночные рождественские богослужения посетили 1,4 миллиона россиян, тогда как в 2015 году эта цифра составляла 2,6 миллионов человек, и наблюдался постоянный прирост этого показателя. Что стало причиной подобной динамики?
– Здесь очень важно отметить, что это именно статистика МВД, а не РПЦ. Конечно ведомство светское должно представлять более объективную картину. Однако полиция проверяет с металлоискателем у ворот, и учитывает тех, кто прошёл в церковный двор. Далеко не все из них попадают в храм.
Действительно в постсоветское время сложилась традиция приходить в храм на ночную службу в Рождество Христово и на Пасху. Вспоминаю и свою юность, как мы с родителями и маленькой сестрёнкой преодолевали десяток остановок пешком по морозу, чтобы попасть в храм при местном больничном городке. Там служил тогда молодой, харизматичный батюшка, ныне покойный, впоследствии он выстроил красивый храм на берегу озера, а начиналось всё с тесной комнатки на втором этаже какого-то медицинского склада…
В итоге народа на такие ночные службы собирается много. Верных чад священники предупреждают накануне: лучше помолиться за литургией утром, особенно если нужно причащать младенцев. На таких службах часто нет исповеди, то есть чтобы причаститься взрослому, надо искать, как исповедаться накануне. Или как делал вышеупомянутый, ныне покойный батюшка: все собираются в полночь и начинается исповедь, а сама служба – в час.
Что происходит с большинством пришедших светских людей? Они видят, что в церкви «не протолкнуться», там «что-то поют», а может и вовсе не поют, а «чего-то ждут». Но сами они пришли «поставить свечку». Потоптавшись на паперти, такие гости обнаруживают, что свечи можно поставить на улице, у ледяного вертепа, тем более, что их рядышком и продают (по высокой цене естественно). Человек водружает свечу, смотрит на пламя, делает селфи на фоне вертепа, слушает службу через репродуктор, а потом отправляется восвояси. И это не плохо на самом деле, на душе у него праздник. Просто другая, наивная форма церковности.
Статистика ведомства свидетельствует о снижении количества именно таких «захожан». И дело здесь не в политике, не в потере доверия к Церкви, а в двух годах ковидной пандемии, после которых и произошло падение показателя.
– Около половины столичной молодежи считает себя нерелигиозной. Об этом говорит недавнее социологическое исследование МГУ. Также его результаты свидетельствует о том, что тон в обретении и сохранении веры сквозь года задает семья, ведь 82% религиозных студентов считают себя таковыми с детства. Таким образом, миссионерские усилия представителей различных конфессий мало способны изменить эту картину. Почему среди молодежи все меньше верующих? Как в новейшей истории России соотносятся тенденции секуляризации и воцерковления общества и культуры?
– Здесь вероятно имеет значение возраст студентов, участвовавших в опросе. Одно дело первокурсник семнадцати лет, вчерашний школьник, полностью зависящий от родителей, особенно если он остался получать образование в родном городе. И другое магистрант 22-25 лет – среди таких много взрослых людей, самостоятельно определяющих взрослую жизнь.
В приходской жизни я не раз наблюдал такую картину. Есть детская религиозность, доверчивая – мама сказала, что надо в храм, значит надо. Лет с тринадцати-пятнадцати, а у кого-то и раньше, начинается подростковая «философская интоксикация», человек задумывается над смыслом жизни. Религия (не только христианство) предлагает относительно простой путь – в смысле его понимания подростком, но не реализации, конечно. Такие ребята приходят в храм самостоятельно, ищут, читают книги и слушают лекции.
А вот после двадцати лет, примерно на третьем-четвертом курсе вуза, наступает провал. Молодые просто исчезают из церковной общины. Есть конечно костяк молодёжного движения, и церковь жаждет им распорядиться: парней – в батюшки, а девушек – в матушки, если только не инвалид и не имеет канонических препятствий.
И наконец ещё одна волна относительно молодых людей 30-35 лет приходит в храм – как правило, впервые оказываясь на церковном пороге. Иногда этот путь начинается с планирования свадьбы, все видели в кино красоту чина венчания, рассчитывают просто заплатить денежку за красивый обряд, а батюшка настаивает на Причастии – так они входят в церковную жизнь. Но чаще начинается всё с крещения и причащения младенцев. Какая же мать не заботится о малыше, не желает, чтобы он меньше болел, и потом: «мы русские, значит надо креститься», а там и на Причастие ходить. Кстати, по моим наблюдениям, именно мам с малышами в очередях к Чаше на воскресных литургиях становится меньше, возможно это следствие демографического кризиса.
Так или иначе тридцатилетние неофиты составляют по-прежнему значительную долю приходских молодёжек.
Вернёмся к студенческой молодёжи. Обычно их поведение принято объяснять типично секулярными причинами: они бунтуют, жаждут сексуальных приключений, их не устраивает слишком пуританская мораль на фоне лицемерия клириков и средневековая аргументация на фоне чудес искусственного интеллекта. Всё это есть, наивно с этим спорить. Об этом говорил святитель Феофан Затворник: «Глотнул холодного мирского воздуха».
Однако назовём и ещё одну причину кризиса двадцатилетия: молодой прихожанин не видит своего места в общине. Община, прежде всего духовник не хотят проникаться ЕГО интересами. Условно говоря, если ты готовишься к экзаменам в семинарию или алтарничаешь – это хорошо, если выбираешь путь армейского офицера, сельского отшельника, многодетного родителя – тоже неплохо. А если человек – отличный программист и к тому же талантливый нанобиолог? Ну, это какая-то заумь, нашим старушкам непонятная, ты уж ладно, ботаник, зубри, только посты и службы не пропускай, а также молодёжные мероприятия с идеологической накачкой.
Человек не теряет веру в Бога и в таинства, но ему постоянно приходится расставлять приоритеты, и приходская суета постоянно проигрывает, что в итоге оборачивается расцерковлением. Таких умников в Церкви не берегли никогда! Родители, вроде, довольны: чадо верует. А вот для настоятеля это большая потеря: занявший положение в обществе умник, тем более молодой и ранний бизнесмен могли бы оказывать родному приходу финансовую помощь, да и не только.
В итоге приходская жизнь сама выбирает себе тех молодых, которых она всегда представляла. И побеждают в этой селекции… отнюдь не элитные слои. Прочие же в лучшем случае тихонько стоят в храме на правах «молчаливых прихожан».
– Почему наши современники все реже посещают храмы? Как будет эволюционировать религия в России под давлением секулярного и антиклерикального общества? Есть ли в ситуации в нашей стране какие-либо отличия от ситуации на Западе?
– Вообще с конца 1990-ых годов социологи всего мира считают секулярную фазу религиозности общества пройденной. Теперь в ходу термин постсекулярность.
Ситуация похожа на постмодерн, и предсказана сто лет назад в романе «Шар и крест» Г.К. Честертона. Встретились на улице Лондона последний христианин Макиэн и последний воинствующий атеист Тёрнбулл – и скоро были признаны обществом сначала преступными возмутителями спокойствия, а потом психически больными.
Кто такой атеист, секулярист, антиклерикал сегодня? Самый известный наверное Ричард Докинз, из русскоязычных – Александр Невзоров, признанный иноагентом в РФ. Их выступления – сплошной цинизм и брань, нивелирующие их прежние заслуги перед наукой и культурой. Зрелище на любителя, да и не отделить уже личных их убеждений от актёрского амплуа.
Современный интеллигент к Церкви, к религии вообще не то чтобы даже теплохладен. Он интересуется Церковью как социальным институтом, подчеркивает, вместе с верующими, её недостатки, а за что-то наоборот хвалит.
Вопрос в одном: молится ли он? Как часто? (Не только перебегая дорогу). Причем не просто повторяет привычные слова молитв, а обращается с ними к Богу, как подобает в диалоге. И какую роль в его общении с Богом играют Церковь и Таинства?
Ситуация в нашей стране и на Западе… в чём-то схожа, в чём-то нет. Римо-Католическая Церковь, наверное, самый влиятельный политический институт в Европе. Но парадокс: чем больше у неё рычагов влияния, тем менее эффективен каждый из этих рычагов, а равно и все они в целом.
По роду службы мне приходится как раз общаться с упомянутыми выше «умниками», и мне знаком примерно такой рассказ: когда я приезжаю в родной городок, в дом моих родителей, то в воскресенье мы, разумеется, идём на мессу. Я не причащаюсь, ибо состою во втором браке, но никаких косых взглядов не встречаю, напротив меня готовы обнимать одноклассники, а старенькая фрау Инга угощает меня яблочным штруделем. Месса здесь как раз встроена в самые глубинные слои социальных практик, но много ли от этого религиозного толку?
В России, в странах Восточной Европы и бывшего СССР, прошедших через годы официального атеизма, бэкграунд иной. Церковность не является основой бытовых социальных практик. Здесь, как и в брежневские времена, мать даст навестившему её сыну «отоспаться дома», а сама в это время сбегает к утренней литургии и отдаст последние гроши на сорокоуст о его здравии.
Может быть отчасти дело и в общинах приходских, которые совершенно не совпадают с общинами бытовыми. Так или иначе русский человек почему-то продолжает ходить в храм украдкой. Не всегда конечно, но думаю, понятно, о чём речь.
– Гипотеза секуляризации, возникшая в середине XX века, утверждает, что со временем религия будет полностью вытеснена из жизни общества научно-техническим прогрессом. Как ответ на это предположение в социологии возникла гипотеза религиозной трансформации, которая в свою очередь утверждает, что секуляризация и культурные сдвиги (наподобие роста индивидуализма и социальной дезинтеграции) ведут не к исчезновению религии, а к увеличению притягательности более индивидуализированных религиозных и духовных практик. Что мы как практикующие христиане можем ответить авторам и приверженцам подобных теорий?
– Как это было в известном изречении: революции придумываются гениями, реализуются фанатиками, но рано или поздно их плодами пользуются …«потомки не очень хорошие». Схожая картина и с революционными идеями, отрицающими религию. В XIX веке, когда общество в основном религиозно, легко быть дарвинистом, механицистом, марксистом – всё объяснили гениальные умы, просто тёмные невежды этого не понимают.
В XX веке оказалось, что строго доказать «самозарождение жизни» и прочее не так-то просто. В XXI веке стало понятно, что и не очень-то и нужно. Есть парадигмы, движущие науку, а с ней и прогресс вперёд. Парадигма может быть порождена и мифом, лишь бы метафора работала.
Трансформации, о которых речь в вопросе, конечно, возможны – но это трансформации практик. Вопрос очень популярен среди теологов. Накануне Сочельника я получил из доставки новый богословский сборник ББИ «Религия в цифровом мире» под редакцией Михаила Толстолуженко – как раз по данной проблематике.
Практики подменяют одна другую, но тем не менее нельзя однозначно сказать, хорошо это или плохо. «По вере вашей да будет вам», – обещал нам Спаситель. Наивный вопрос: что лучше, посещать библейский кружок, где невежды спорят с невеждами, или прослушать курс основного богословия А.И. Осипова? (катехизаторские труды профессора добротны, ну кому не нравится – пусть будет курс католического богословия Зидана Николса).
Известно, что большинство православных причащается не за каждой литургией, а только тогда, когда приготовились, постились несколько дней, вычитывали каноны и правила – допустим, раз в месяц или реже. Если человек не планирует приступать к Чаше, важна ли его молитва на Евхаристическом каноне о пресуществлении Святых Даров? «Даде святым своим учеником и апостолом рек: Сие есть Тело Мое…» – и каждый молящийся говорит «Аминь», «да будет». Пусть святыню получат сегодня другие. Но если на улице непогода, если у человека признаки простуды, если в храме и без него тесно и никто его не ждёт – почему не помолиться точно так же, включив прямую трансляцию? О той Чаше, которая там, откуда трансляция – впрочем так говорить некорректно, Чаша одна на всех и на все времена.
Для антрополога, изучающего практики, меняется многое, происходит индивидуализация. Для верующего в его отношениях с Богом – ничего особенного, разве нет?
Вот ещё один интереснейший вопрос трансформации религиозных практик в цифровую эпоху. Как быть с иконами, скажем мягче, религиозными картинами, сгенерированными искусственным интеллектом? Ведь получается очень красиво и натурально, однако традиционное учение твердит: икона – есть богословие в красках, каждый образ – это месседж богослова. Вот как раз образец индивидуализации и секуляризма!
Средневековый бы разум воспринял икону, нарисованную машиной, спокойно – ведь она создана по человеческим, христианским понятиям, и в этом смысле богословие одновременно и «соборно» и «анонимно». Не важно, кто и как нарисовал, или образ сам проявился на коре дерева: устраивает – молись.
В этом и ответ на вопрос об индивидуализации (которая не плоха сама по себе, пока из неё не начинает слишком выглядывать эгоизм). Бог спасает всех – от Адама, а не только меня. Отрицать это глупо. Невозможно любить Бога, желать спасения себе, но при этом ненавидеть ближнего. Невозможно, но увы… сплошь и рядом уживается в человеческой противоречивой натуре. Эту ненависть надо преодолевать, верно, совершенствоваться в любви к ближнему, но… одному для этого требуется быть в центре общества, а другому уходить в отшельники – разве нет?..
К завершению этого пункта упомяну два очевидных ответа, которые мне не нравятся. Первый – сводить религиозность общества к засилью оккультизма. Такие тенденции есть, но оккультизм (как и вообще язычество в мировой истории) этап пройденный, суррогат, мираж, не способный удовлетворить серьёзные религиозные потребности человека. И второй – представлять абсолютно атомизированного человека, который сам выдумывает Бога, подстраивая под собственные понятия и «хотелки». Что если это детская наивность, как у Ассоль из повести Александра Грина (бывшего семинариста, если не ошибаюсь), которая говорила утром «Здравствуй, Бог», вечером «Спокойной ночи, Бог» – и ни в чём ином не нуждалась? Так выросло множество поколений неграмотных крестьян, не понимавших чтения Писания в храмах, ушедших в обрядоверие – так что же с того? Если же атомизированный человек нарочно себя обманывает, сознательно «выдумывая» Бога, то не могу представить, зачем ему это нужно…
– Американский социолог и политолог Рональд Инглхарт создал еще одну теорию — культурного разрыва (между религиозными странами третьего мира и нерелигиозными развитыми странами, которая, однако, не объясняет феномен религиозной жизни в США). Какие сильные и слабые места у этой теории? Можно ли ее хотя бы отчасти применить к России? Как христиане отвечают на подобные концепции и как обозначают место институционализированной религии в современном мире?
– Сам Рональд Инглхарт называет свои идеи «постматериализмом», вот вам ещё один пост- к постмодерну и постсекулярности. Культурный разрыв возникает благодаря смещению пирамиды Маслоу (в основание которой входят еда и прочая физиология, а также безопасность) – к тому, что было лишь узкой вершиной – самореализации и самоактуализации.
Так пирамида Маслоу – всего лишь модель, и она неприменима уже для мира первых христиан, предпочитавших мучения и голод своей верности Богу. И до этого, вспомним Послание апостола Павла к евреям, верные жили верой, скитались в милотях и козьих кожах, ожидая, и не получая обетованного.
Если сегодня взять страны глобального юга – прежде всего исламские, Афганистан, Пакистан, Палестину, и уж, простите, сектор Газа – разве поведение фанатичных джихадистов объясняется пирамидой Маслоу?
Инглхарт и Маслоу несколько о другом – о структуре потребления, вызывающей цивилизационный разрыв. Не всё в жизни человека определяется потреблением, однако и представить себе социальную практику без потребностей невозможно.
Чтобы не распутывать узел, который распутать невозможно, ограничусь притчей, вернее перескажу в этом качестве сюжет, изложенный известным современным путешественником. В одном африканском селении – то ли в Сахаре, то ли в Сахеле – не было колодца. Женщины ходили с кувшинами на головах по воду за пять километров в соседнее село, с которым время от времени вспыхивала вражда, а мужчины почему-то вырыть колодец не могли, зато писали во все инстанции бумаги. Обратились они однажды и в Фонд Ага Хана – известную исламскую благотворительную организацию, раздающую еду бедным на улицах и т.д. «Братья, мы бедствуем без воды, выройте нам колодец, пожалуйста». Но ответа не получили. Тут кто-то их надо надоумил: не умеете вы заявки на грант писать. После село отправило в Фонд Ага Хана следующую депешу: «Братья, наше село решило порвать с языческим анимизмом и принять ислам, пожалуйста, постройте нам мечеть, а чтобы радость наша была полна – возле неё ещё и колодец, ибо каждый верный должен иметь право глотнуть воды и прославить Создателя» – как-то так. И что же, через несколько месяцев приезжают китайцы (не мусульмане, заведомо наёмники) с техникой, строят мечеть, бурят колодец, а заодно устраивают сквер и детскую площадку. На такое счастье тянутся уже жители соседнего селения, тут же, пока дети резвятся на площадке, матери раскладывают на лавках стихийный базар, начинается торговля. И мечеть не пустует, жители регулярно заходят благодарить Создателя.
Я не напрасно привёл пример с исламом. Сколько сделано католическими миссионерами для того, чтобы подтянуть уровень потребностей «туземцев». И многое удалось! Только разницу менталитетов преодолеть не получается. Сегодня многие страны глобального юга (именно так говорить верно, выражение «страны третьего мира» подразумевает, что есть страны второго мира – экс-соцлагерь) быстро исламизируются.
– Зачастую секуляризация несет с собой не просто борьбу за права человека, толерантность и мультикультурализм, но и буквально обожествление человека и его страстей. Во многих странах де факто запрещено говорить об изъянах гендерных теорий, аморальности или противоестественности гомосексуальных связей. Что делать христианским пастырям и архипастырям в сложившихся условиях? Не ждет ли Россию развитие аналогичных трендов в общественной жизни?
– Может быть и не стоит говорить, раз «де факто запрещено»? Дан же апостолом Павлом дельный совет: Блуд и всякая нечистота и любостяжание не должны даже именоваться у вас, как прилично святым (Еф.5,3). При этом слова, обозначающие разного рода половую распущенность у древних были, можно сослаться хоть на «Диалоги» Платона. Блудники и блудницы существовали и среди библейского народа, и во времена Византийской империи, и в дореволюционной России, некоторые из них бравировали своим поведением, как библейская Иезавель. Но апостолом сказано то, что сказано.
Сексуальность – предмет интимной сферы жизни человека, то, что он заведомо стыдится выставлять напоказ. Соответственно и исцелять в этой сфере следует индивидуально, не с амвона, и не в сми, это трудная и долгая работа, пастырская, братская, семейная помощь на пути к покаянию.
Церковь должна обличать грех коротко и ясно, не в регистре истерики и тем более не в режиме охоты на ведьм. Дело не в том, что страдают ведьмы, а в том, что попадаются чаще невинные люди.
Если честно, не вижу я проку и в навязчивой пролайферской, и про-экологической пропаганде. Мнение традиционных христиан известно всем, над ним насмехаются, так неужели нам больше нечего предложить в качестве темы для разговора? Посмотрите, как такие споры раскалывают современную Восточную Европу.
Что касается трендов, хочу лишь напомнить разницу между двумя «эф»: в тренде сегодня уже не фрейдизм, объясняющий поступки человека влечением к танатосу и эросу, а Фуко, рассуждающий о сексуальной сфере в связи с наказанием, властью и религией. Так что ввязываясь в бесплодные споры, услышим ещё и не то…
Но если ХХ век стал веком «сексуальной революции», то для нынешнего века скорее характерно её отрицание, защита права на собственную свободу, в том числе права на табу. И уж совсем непонятно мне для чего в вопросе прозвучало слово мультикультурализм! Призвание христиан идти и учить все народы – хоть на английском, хоть на хинди, хоть на мандаринском – и с уважением вникая в их культуры, нести всему миру Благую Весть.
– «Секуляризация – это процесс размывания, растворения Церкви в житейском море мира. Это процесс не просто физического сокращения и уничтожения Церкви, но также и ее принижения, профанации, подчинения влиянию мира», — пишет известный православный мыслитель архимандрит Рафаил Карелин. Согласны ли Вы с его утверждением и описанием современных реалий? Есть ли что-то положительное в том, что за последние два века большинство государств в мире стали светскими?
– «Блаженны вы, когда возненавидят вас люди… Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их». Речь, конечно, не о том, что христианину полагаются в жизни только оскорбления, но никому ведь не хочется всерьёз оказаться в роли ложных пророков и вождей.
Я, пожалуй, добавлю капельку блаженства самому отцу Рафаилу: терпеть не могу его тексты. Когда-то было иначе: в неофитские девяностые я ими зачитывался. Этому старцу сейчас 92 года, он в 17 лет принял монашеский постриг и видимо следовал от подвига к подвигу, попутно подвизаясь на ниве экзорцизма и критики экуменистов. Мы земные так не можем.
Профанация – это соединение священного и профанного. Так этот принцип находится в центре христианской жизни – в таинстве святого причастия! Мы недостойные, «мерзкими и нечистыми устами» (и это не самая яркая цитата из правила перед причащением) воспринимаем Самого Господа.
Без профанации невозможно обойтись, проповедуя христианство в мире. Один поймёт так, а какой-нибудь Симон-волхв перетолкует всё иначе.
Однако же сидение на столпе или в башне из слоновой кости, моление на камне и питание горькими травами по примеру святой Марии Египетской – это если и путь спасения, то для кого-то одного, считающего себя самым недостойным, но не для всех. И если утаить святыню от всех просто на основании того, что никто её не достоин – не будет ли это тем же, как в известной притче, зарыть талант в землю?
Что касается светскости государства – это слишком объёмное понятие. Мы знаем примеры государств, сочетавших светскость и тоталитарность, во всяком случае насилие: от революционной Франции конца XVIII века до, простите, СССР. В то же время существуют и религиозные государства, предоставляющие широкий спектр свобод: вспомним, сколько наших соотечественников любит посещать вполне мусульманский Дубай, однако при этом не спешит принимать ислам.
Так или иначе светский характер хотя бы номинально даёт человеческой совести больше свободного пространства. А чему учит нас Евангелие? Поступать с другими так же, как мы хотим, чтобы поступали с нами. Это возможно в свободном мире, где все субъекты способны вступать в диалог, слушать, понимать, уважать друг друга – что вовсе не означает отречения от собственной веры.
А уж каким станет этот свободный мир – секулярным, постсекулярным, «пост-пост-мета-мета»… Христианину братьев выбирать не приходится, нужно принимать тех, какие есть.
Беседовал Кирилл Белоусов