Отпраздновав Рождество Господа Иисуса Христа, торжественная Европа, одетая в меха, наедалась досыта, и рыбаки по всей Италии, достаточно обогатившись от городских рынков, в благоденствии планировали дожить до грядущего Поста. Зима в Альпах выдалась холодной, и даже в солнечном Турине бушевали метели, а долина величественной По покрылась белым саваном снежного покрова. Под свинцовым небом Император Священной Римской Империи, Король Германии и отлучённый помазанник Божий Генрих IV из Салической династии надевал на измождённое горной дорогой и продолжительным покаянием тело власяницу. То же сделали и многие из его свиты. Грозный перевал Мон-Сени остался далеко позади, позади была и годовщина анафемы германского кайзера; пики альпийских вершин исчезали в облачном покрове, который Господь расстелил над землёй. Дул сильный ветер, и казалось, что вот-вот пойдёт снег. Но впереди виднелись широкие туринские долины, и Император готовился к трудной и долгой дороге. Неудобная одежда покалывала привыкшую к беличьему меху и византийскому шёлку кожу.
– В путь, Ваше Величество? – спросил ёжившийся на холоде паж.
– В путь, – отвечал взиравший, не моргая, в даль Генрих. Глаза слезись на холоде.
Босыми ногами перешагивая через острые камни и всё же напарываясь на торчащие ветки и гальку, Император шёл в Каноссу. В голове метались мысли одна хуже другой, но высказывал властитель лишь некоторые из них.
– В канун Пасхи князья избрали королём Рудольфа, – все вокруг молча шли и слушали Императора. – Наперекор мне избрали прихвостня не папы, а этого… Этого нечестивого, вероломного монаха! А он укрылся в крепости. Боится ли он нас? Боится ли, друзья?! – вскинул он руки, взмахнув полами власяницы. – Нас, босых властителей Запада, признавших себя слабее. Мы сдались, а он прячется в замке своей покровительницы Матильды, не слаб ли он? Кто он без тосканских патронов?! Свита отвечала Генриху скорбным молчанием: у каждого в уме носились свои печальные и тревожные думы. Мысли, которые не стоит высказывать. Они были у всех, и у владыки Германии в том числе.
– Успеешь ли? – твердил в голове хриплый и полный ужаса за себя голос. – из-за того, что перекрыли клузы в Альпах, нам пришлось огибать Тироль через Бургундию! И сколько людей погибло на этих хребтах!
– Какая разница, успеем ли! – отвечал тому суровый и столь же хриповатый. – Мы сдаёмся тому, против кого ещё недавно собирали рейхстаг, кого проклинали перед всеми германскими князьями! Позор! Это недостойно!
Внезапно с гор подул сильный ветер, и Генрих укутался в неудобную рясу. На рыжей бороде проступил иней, и дыхание обернулось паром… «Будь проклят этот путь!», – прокричал паж. «Проклят здесь только я», – пронеслось в голове у Императора. Холод и дрожь прокатывались по телу, от груди к горлу подступал ком обиды, и страх за то, что творилось в Германии, обуревал несчастного кесаря. Впереди возвышался кряж, уходя за который, дорога заворачивала в укромную и тихую рощу. Перекрикивая усиливавшийся ветер, Генрих возвестил: «Нам нужно поторопиться! Нужно скрыться за хребтом!» Мелкие на фоне величественных предгорий, словно муравьи, все вместе едва ли не бегом пустились в сторону леса. Чертыхались по пути, ступая босыми ногами по каменистой земле, сопровождавшие Короля. Ветер стал приносить с зацепившихся за альпийские вершины туч снежные хлопья, и казалось, будто с севера надвигается вал белого траура, который погребёт в саване своих сугробов и Генриха, и всю его свиту.
– Быстрее!
– Бегу, бегу! – прокричал паж, прежде чем споткнуться об ветку и упасть наземь. Проклиная весь мир, он поднялся и побежал догонять остальных. Волосы лезли в глаза, руки немели, вокруг рта чувствовалась морозная скованность. Но вот, кряж удалось обогнуть, и ветер перестал дуть так же сильно, как дул прежде.
Император приказал развести огонь и устроить привал.
– Надо было выходить летом, как только дошла весть об избрании Рудольфа, – отдышавшись, проговорил Генрих. – Мы можем не пережить эту дорогу.
– Мы переживём, Ваше Величество. Нужно только молиться, – ответил отряхивающийся от грязи паж.
– Посмотри на себя! – ответил владыка. – И посмотри на меня! Разве внимает Господь молитвам отлучённых?! – он остановился и задумался. Что-то заставило его обратить внимание на сказанное, вникнуть в собственные… Мысли? Они забегали в голове. «Нет, эти слова сказаны мною просто так, просто так, – сказал он шёпотом сам себе. – Или…» – он вдруг замер и побледнел. Свита была занята приготовлением лагеря, и никто не заметил замешательства Генриха. Император остался один. Сам с собою, со своими страхами, со своими грехами.
– Зачем я иду в эту крепость?.. Неужели лишь для того, чтобы сохранить власть?.. Неужели, я настолько низко пал, что буду молить Папу о пощаде?! – говорил он с самим собой, не слышимый никем вокруг. – Но ведь… Неужели, неужели эти герцоги, эти графы и бароны будут мною помыкать?! Они… – Вдруг он ударил себя по лбу и в отчаянии сел на камень. – Нет! Я унижаюсь ради власти! Я… Я же император! – он закрыл лицо руками и сквозь щель между пальцами глядел в темноту рощи широко раскрытыми глазами. Сердце заколотилось сильнее, и жаркая горечь разлилась в груди и достигла гортани – Нет!»
Постепенно уязвленное чувство гордости стало отступать перед страхом. Холодным клинком вонзался в сердце Генриха ужас за свою жизнь. «А если я не успел… В феврале в Аугсбурге будут выборы… А я низложен, отречён, брошен даже самыми верными людьми! Что я имею сейчас, помимо этой дырявой власяницы?! И простит ли меня Григорий? Простит ли меня этот…», – от усталости мысли перестали выстраиваться в порядок линий, и их строй дрогнул под наступавшей усталостью от бесконечной тревоги.
Владыка замолчал и обмяк. Слабость, невозможность противостоять природе и миру сокрушали его изнутри, и оттого страдало измученное тело. Ветер перестал гудеть за хребтом, и его заменило слабое потрескивание хвороста в костре. Паж подошёл к императору и предложил ему похлёбку из грибов.
– Что? Нет, – ответил Генрих. – Нет. Ешь сам.
Отправив слугу восвояси, он снова погрузился в раздумья и сидел неподвижно, покуда не заметил, что чувство страха перед потерей власти… исчезло. Лишь общая смутная, неясная и неразборчивая каша из мыслей и имён, названий и дат сплеталась в голове в гордиев узел. Вдруг император Германии ощутил себя одиноким, но одиночество его не томило. Вдруг власть показалась потерянной, но потеря его не пугала. Вдруг лишь одно ощущение в его душе засияло. И засияло оно ярче солнца. «Будь я хоть германский император, – произнёс он, – будь я хоть сам Оттон или Карл Великий! Сейчас я никто!» – и на этой мысли, отозвавшейся внутри эхом, Генрих Четвёртый замер.
Позади были торжества, предложения от итальянских князей собрать армию, позади был страшный альпийский путь, унесший жизни достойнейших людей. Но что было впереди? Генрих надеялся на то, что викарий Христа примет его и что на этом все страдания кайзера закончатся. Но не давало покоя чувство бессмысленности всего вояжа. Император встал с камня и начал ходить вокруг лагеря. Вся свита следила за ним, ожидая, что он что-то скажет. Один, среди нескольких верных ему людей, оставивший остальных в замках родственников, потерявший всю власть. Он перешёл Альпы. Прямо как великий Барка. Но Ганнибал шёл в Италию побеждать, а Генрих – сдаваться, уповая на милость раба рабов Божьих. «Как жестока история к несчастным сынам человеческим!» – крикнул вдруг король. Повисла тишина, и все, бывшие с кайзером, потупили взгляды. Беспомощность нависла над всеми ними, и снег порхающими хлопьями пошёл над грешной землёй, ложась на плечи опального германского владыки.
Павел Малиновский