Лариса Беляева: Каждый из нас ищет путь, истину и жизнь

— Расскажи о своих первых духовных поисках, обретении Бога, а также о том, что больше всего тебя заинтересовало в христианской (и в особенности в православной) традиции.

— Я родилась и выросла в обычной светской интеллигентной семье. Крещена в Русской Православной Церкви. Мои родители верят в Бога, но церковной жизнью не живут. Как и во многих подобных семьях первое знакомство с христианской культурой у меня было через латинский обряд, а именно через живопись и музыку. Так я и узнала и навсегда полюбила музыку барокко — торжественную, радостную, светлую, дающую нам утешение и надежду и являющуюся этаким “кусочком рая” в нашем темном и тревожном мире.

Каждый из нас, ведь душа человека по природе христианка, ищет, пусть даже и не осознавая этого, путь, истину и жизнь. Подобные поиски были и у меня. В неразумной юности я посещала разные секты, честно сказать, вовсе не в поисках Бога, а чтобы попрактиковаться в английском языке. Что сказать? Это никак не затронуло меня. Много позже я сформулировала: я не воспринимала все их мероприятия как богослужения, а скорее, как дискуссионные клубы, чтобы о Боге и Писании поговорить, и все, что высказывалось, это были не истины, а просто частные мнения. Для пользы душе я там ничего себе не нашла.

Когда мне было около двадцати лет и я училась в университете, преподавательница латыни попросила меня спеть для нашего потока студенческий гимн “Gaudeamus igitur”, потому что она знала, что я занималась вокалом. Я сделала это, и преподавательница сказала мне, что мне обязательно надо петь в церкви. Я задумалась об этом, но византийский обряд и православие казались мне тогда совсем незнакомыми. Я узнала, что в Туле есть католический храм, даже как-то дошла до него. Смутно припоминаю, что видела расписание богослужений, и что тогда там служились Мессы на латинском языке. Но тем все и кончилось, по грустной и прозаичной причине.

Дело в том, что мне достаточно рано довелось столкнуться с человеческой жестокостью и несправедливостью. Правда, сейчас речь не о том. Но когда люди ведут себя некрасиво и недостойно и позиционируют себя как верующие, ходят в Церковь, это, конечно, может оттолкнуть. Так случилось и со мной, тем более, что тот самый возраст, “юношеский максимализм” ( в скобках замечу только, что до сих считаю ужасным, когда, например, люди называют себя христианами и при этом усердно оправдывают смертную казнь).

Прошло несколько лет. Я закончила университет, работала, занималась музыкой, учила польский язык, ну и как и все люди делала глупости и ошибки. Однажды, в момент сомнений и отчаяния, когда были неприятности везде: запутанные и болезненные личные отношения, ссоры с родными, неприятности на работе, один мой знакомый, студент-теолог, посоветовал мне почитать Евангелие и сходить в православный храм. Ирония судьбы: он уже много лет в Церковь не ходит.

Но тогда я прочла Евангелие “от корки до корки”, внимательно, вдумчиво. Сейчас могу сказать, почему я уверовала: если Человек, Христос, так учил и говорил, такие дела делал, настолько опередил и Свое время, да и наше время тоже, значит Он говорил правду. Он говорил правду, значит, я Ему, а, следовательно, и в Него верю. В жизнь вечную, победу над смертью, всему тому, чему Он учил…

— Как тебя встретили в твоей первой приходской общине в Русской Православной Церкви? Что в ней было особенного? Что привело тебя к церковнослужению?

— В конце концов, одна моя знакомая отвела меня в храм, познакомила со священником, и я решилась в первый раз в жизни исповедаться. Было очень страшно, но и при этом и очень радостно, и чувство невероятного облегчения. Храм светлый был, все будто бы было в золоте с голубым, хор чисто и слаженно (и при этом разборчиво!) прославлял радость Воскресения.

Честно, не помню, в какой это было день. Мне кажется, Преображение Господне, 19 августа 2011 года, но при этом я отчетливо помню, что во время моей исповеди пелся третий изобразительный антифон: “Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят”. Текст привожу по-русски, а не по-церковнославянски, потому что уже привыкла читать Священное Писание по-русски (или иногда по-белорусски). И на Преображение этот антифон петься не мог, полагаются же праздничные антифоны в двунадесятый праздник. Видимо, все это заняло два дня, две службы у меня слились в одну. Все-таки довольно много времени прошло.

После Литургии я осталась поговорить со священником, он мне сходу посоветовал читать Евангелие (и начинать с Евангелия от Марка), потому что оно проще всего, так как
писалось для римских солдат-язычников.

Так я и стала ходить на службы. Очень скоро я увидела, что в том храме действительно есть община, священники образованны и неравнодушны к людям, замечаний никто никому не делает. И что для меня, как для человека, который занимался музыкой, было тоже важно: там был чудесный хор. Малыми усилиями, скромными средствами они достигали светлого и торжественного звучания.

Вскоре мне вспомнилось, как несколько лет назад мне усердно советовали петь в церкви, я собралась с духом, заговорила с регентом и попросилась в хор.

Было очень тяжело поначалу. Те, кто знаком с византийским обрядом, меня поймут.

Музыкального образования без опыта и знания обряда — ничтожно мало. Где-то полгода регент (дай Бог ей здоровья, добрейшая женщина) меня просто терпела. Я потихоньку училась всему: церковному обиходу, чтению на ЦСЯ, азам регентского дела, богослужебному уставу (знаю, термин не совсем точный, но ведь понятно, о чем речь).
А потом потихоньку все начало получаться, и уже через полгода мне доверили одной петь утреню. В этом храме, в этой общине я и осталась на несколько лет.

— Какие церковные проблемы стали для тебя предпосылками для твоего ухода из РПЦ? Почему ты после этого стала задумываться о католичестве?

— К сожалению, более близкое знакомство с Церковью подразумевает и знакомство с ее “изнанкой”. Человеческий фактор: люди там абсолютно такие же, как и везде, и, следовательно, бывает так, что и ведут себя, мягко говоря, не самым лучшим образом. И ужасно бывает, когда они свои поступки и невероятную жажду “местечковой” власти оправдывают служением Богу. Или когда забывается, что духовенство — это тоже люди, со всеми вытекающими последствиями. Это не специфика православия, любая Церковь, как человеческая структура, такова. И я бы не сказала, как некоторые любят рассуждать: “все православные безграмотны”, нет, всяких хватает, и, опять-таки от конфессии это не зависит.

Не хочется сейчас рассказывать подробности, но в итоге, сменив несколько храмов, где я пела, я стала «наемником”, то есть начала относиться к служению как к работе. Тогда я уже закончила Тульскую духовную семинарию, уже стала регентом праздничного, “правого” хора.
Мы болтали во время чтений, “втыкали” в телефоны, на проповедях отправлялись погулять или порепетировать, на Шестопсалмии басы уходили курить. Иногда мы выпивали на службах.

Мне тогда искренне казалось, что так лучше, хотя бы не обманываем ни себя, ни кого-то другого. Не кричим, что мы лучше, не демонстрируем в навязчивой форме некую “высокую мораль”. Потому что тогда мне уже стало ясно, что “торжествующая рожа добродетели отвратительнее порока”. Ну, или если перевести это в плоскость грехов: самый страшный грех — гордыня.

На исповедь и причастие я стала ходить от случая к случаю, и, поскольку для меня это стало чисто работой, ходила я для этого в другой храм, в тот самый, с которого все и начиналось.
Так прошло некоторое время. Потом, в один прекрасный момент, мне все отчетливее начало казаться, что и это не выход, что нужно что-то еще, что так долго продолжаться не может.

Итак, наступила весна 2018 года. Моя последняя служба. Литургия Преждеосвященных Даров. Я стою перед открытыми Царскими Вратами и пою Великий Прокимен Д.С. Бортнянского: “Да исправится молитва моя” и понимаю, что это все, предел, что я прощаюсь, что я больше не вернусь.

После этого была запоздалая жажда исповеди и причастия, и я стала рассматривать другие конфессии. Настоятель католического прихода в Туле отец Сергей Тимашов согласился со мной встретиться и поговорить. В том числе он сказал мне, что в случае крайней нужды православному можно исповедаться и причащаться у католиков.

Я начала ходить в католический храм. Чинопоследование службы мне показалось понятным и прозрачным — в принципе, та же Литургия Иоанна Златоуста по своей структуре. Я знаю, что я упрощаю, и, может быть, так не совсем правильно говорить. И очень хотелось к Чаше.

Летом того же 2018 года я опять-таки собралась с духом и попросила отца-настоятеля об исповеди и причастии. Он счел причины, по каким я не могла тогда это сделать в православном храме достаточными (после вышеописанного опыта и выгорания я не могла тогда себя и заставить зайти туда), принял мою исповедь и допустил к Чаше с условием, что пока я православная, причастие только после исповеди.

Я стала глубже изучать вероучение, ходить на катехизацию, задавала много вопросов и многое обсуждала со священником, наконец-то начала практиковать регулярную личную молитву, от случая к случаю исповедалась и причащалась, и через год приняла решение о воссоединении с Католической Церковью.

Позже я стала органисткой и была ей в приходе при отце Сергее. И, конечно, немаловажную роль сыграло ощущение “принятия”, объяснение, увы, столько запоздалое, что отношения с Богом и ближними должны строиться на любви и этом самом “принятии”, а не на чувстве вины и долга, что, к сожалению, очень часто и очень многими говорится. То самое из апостольских посланий: “Милость превозносится над судом”. Ощущение во многом было, что вот меня омыли, чистую одежду дали и на пир зовут, только прими все это.

— Когда ты попробовала себя в качестве церковного композитора? А христианского публициста? Что тебе запомнилось на этом пути?

— К сожалению, нужно сказать, что в Католической Церкви очень много личных обид на православие, неприязнь к византийскому обряду, и некоторые наши единоверцы даже в некотором роде оправдываются, говоря, что были когда-то православными и практиковали византийский обряд. Мне это всегда казалось и до сих пор кажется неправильным, и своим творчеством мне хотелось попытаться объединить хотя бы два обряда, внести что-то торжественное, иногда даже витиеватое, в строгий и линейный латинский обряд. Все-таки, “в многообразии — единство”. Мои первые сочинения были даже не сочинениями в полном смысле этого слова, а переложениями песнопений византийского обряда для органа. Например, я взяла мелодию канта XVIII века “Радуйся, радость Твою воспеваю”, положила на нее слова богородичного антифона “Ave, Regina” и сделала гармонизацию для органа.

Самое первое мое самостоятельное сочинение было молитвой к Пресвятой Богородице о единении христиан, где были такие слова: “Даруй нам умирение раздоров среди чад Твоих. Даруй нам братское единение под Покровом Твоим”. Наверно, это и был первоначальный посыл практически всех моих сочинений.

Позже я писала в том числе и чисто для латинского обряда. Честно скажу, в силу личного опыта знаю лучше всего, как делать барочные гармонизации, поэтому у меня все торжественное, с “завитушками”, и украшениями, и мне иногда говорили после службы, что, она прошла как будто на концерте духовной музыки, и, однажды, — что как будто в кафедральном соборе.

Писать, как я их сама называю, “размышления о вере и жизни” серьезно я начала во время ковидной пандемии. Было грустно, страшно, одиноко, и я решила, что буду вопреки всему писать что-то жизнеутверждающее, о Христе и Его любви к нам, о том, что смерть побеждена, о личном опыте встречи с Богом, и, конечно, о церковной музыке. Жизненные обстоятельства тогда способствовали созерцанию, глубоким размышлением, серьезной личной молитве. Сейчас я также стараюсь раз в неделю, перед воскресеньем, выложить какое-то размышление.

— Почему ты не стала искать себя в византийском обряде? Почему латинский обряд стал тебе ближе? Что тебя в нем привлекает?

— Я восхищаюсь византийским обрядом, и ценю его — он красив и торжествен. Но себя я вижу именно в латинском, если быть совсем уж точной, в римском. Сыграла роль и формация, о чем я уже говорила, с чего начинала, и то, что первый опыт личной молитвы в обряде у меня был именно в латинском. Знать обряд и молиться в нем — все-таки не одно и то же. Поэтому проблем с переходом в латинский обряд у меня не было, мое прошение удовлетворили.

Безусловно, говоря о латинском  обряде, я хотела бы упомянуть о поклонении Пресвятым Дарам или адорации. В свое время адорация произвела на меня глубочайшее впечатление, ощущение присутствия Христа и то, что Он так долго ждал и вот сейчас принимает меня, такую, какая я есть, с кучей слабостей, страстей и ошибок, с ранами духовными. Как в книге Стругацких “Пикник на обочине”, когда главный герой стоит перед Золотым Шаром и не знает, что сказать, ощущая и осознавая свою малость перед неназванными (ну, мы же понимаем почему!) высшими силами и понимая, что просить можно и нужно: “Счастья всем, даром, и пусть никто не уйдет обиженным”. Еще, безусловно, орган. Именно за органом, в латинском обряде, я и раскрылась как композитор. В византийском была просто исполнителем. Думаю, это тоже важно.

— После твоего духовного опыта в Православной и в Католической Церкви как ты понимаешь экуменизм? Почему многие верующие в России относятся к нему с предубежденим?

— Ох, люди везде одни и те же. Принадлежность к той или иной Церкви или конфессии не делает нас лучше или хуже. И, боюсь, это невероятная гордыня, расчеловечивание, искажение сути христианства — думать иначе. Папа Павел VI говорил, что “Церковь не должна замыкаться в некоей самодостаточности”, то есть она должна быть открыта миру и готова к диалогу. 

К сожалению, любой церкви, как человеческой структуре, свойственно иногда являть собой нечто вроде “элитной секты”, когда люди искренне считают себя лучше других в силу принадлежности к той или иной конфессии, делят всех на “своих и чужих” и т.д. Что мы можем сделать, чтобы избежать этого? Например, видеть в ближних людей, таких же детей Божиих, вне зависимости от конфессии. Общаться с ними, помогать друг другу, делать общие дела, может быть, какие-то межконфессиональные проекты. Вместе, как говорится, пытаться “сеять разумное, доброе, вечное”. Да, пусть это будут маленькие островки света и единения, но иногда и этого очень много.

— Что привело тебя в доминиканское сообщество? Ты стала терциарием в этом ордене, а почему именно в этом? Зачем это нужно мирянам?

— Насчет доминиканского ордена — у меня сейчас период серьезных личных сомнений, может быть, я покину его, но парой мыслей поделюсь. Мы, в третьем ордене доминиканцев, должны своей жизнью проповедовать Христа и Евангелие. Свое служение, как терциария, я видела в том, что апостол Павел называл: “Стать всем для всех”.

Я предполагала быть обычной христианкой, без каких-либо игр в “особую духовность”, что буду вести обычную мирскую жизнь, не изображать из себя сверхдобродетель, коей я и не обладаю. Поэтому, кстати, чтобы никого не вводить заблуждение, в орден я вступала в рваных джинсах, с кучей висюлек (и, как шутит одна моя подруга, видимо, под рок 60-ых годов прошлого века). Я так предполагала, что это как раз поможет людям, далеким от Церкви, может быть, прийти в нее. Ведь всегда проще говорить с обычным человеком, а не с образцом “сверхдуховности”. И, опять-таки, к сожалению, мне доводилось сталкиваться с тем, что я не оправдываю чьих-то ожиданий: “А, ты человек посвященной жизни? Так как же ты можешь… и далее по списку”. Пока так…

— Какой ты видишь, не побоюсь этого громкого слова, свою интернет-миссию? О чем ты пишешь в последние годы? Какие у тебя творческие планы?

— Как я много раз повторяла разным людям, я не богослов, поэтому ни на какую “истину в последней инстанции” ни в коем случае не претендую. Я просто выражаю свое мнение по тем или иным вопросам. На заданные темы мне всегда было тяжело писать, поэтому сюжеты для моих размышлений рождаются достаточно спонтанно.

Из ближайших планов. В свое время я написала о Тайнах Розария, мне хотелось бы все это издать в печатном виде. К вопросу о межконфессиональном диалоге, мне с этими размышлениями помогали три священника разных церквей. Хотелось бы верить, что будут и в дальнейшем подобные проекты, объединяющие людей.

— Твое жизненное кредо и пожелания нашим читателям на наступающую Пасху.

— При любых обстоятельствах стараться оставаться неравнодушной к людям, иначе получится “медь и кимвал”. И не забывать, что я сама нуждаюсь в милосердии и прощении, и соответственно относиться к ближним. Думаю, это важно помнить каждому из нас. И пусть радость Воскресения нас никогда не оставит. Даже в самые темные минуты отчаяния.

Беседовал Кирилл Белоусов